Лекция прошла успешно, однако смесь удовлетворения и опустошения, хорошо знакомое ему в таких случаях состояние, была им словно проглочена. Вместо этого его сковал вопрос, как перед уходом встретиться с ней отдельно от окружавших их людей. Увидев, как она покинула аудиторию, он выбежал из здания и выбрал для этого дальнюю лестницу, на которой, как он надеялся, никого не будет. Сбегая по пустым пролетам, он не замечал тех, кто всё-таки попадался на пути: в голове роились слова, которые он пытался упорядочить. Оказавшись на улице, он впервые решился набрать её номер, и, услышав её голос, предложил встретить-попрощаться. Она, не колеблясь, согласилась, чем усилила в нём и без того комом накатывающее напряжение. Телефон выскользнул из беспомощных рук, превратившихся в культи, упал и разбился, да так, что на месте динамика открылась дыра, однако в остальном не было ни царапины. Подняв его и растерянно всматриваясь в разверзшееся отверстие, он был поглощен вопросом, не как такое возможно, а как он сможет ей позвонить, если они вдруг разминутся. Он бросился к месту встречи, проговаривая про себя то, что он считал необходимым сказать. На бегу он внезапно проснулся, бормоча под нос непонятные слова. Мгновенно возник страх – там, где они договорились о встрече, она вот-вот появится, а он совершенно не понимал, как заснуть в тот же самый сон.

После нового фильма Сан Су редакция Cineticle вновь разделилась на две партии – тех, кто чистит яблоки от кожуры, и тех, кто лопает так, с кожурой. (Чуть ранее division bell уже звенел при обсуждении рок-группы Cactus). Кроме того, ДБ так и не может сказать с уверенностью в голосе, что надето на ноги главной героини «Женщины...» в сцене посещения второй подруги – штаны это или юбка. Не он первый задаётся этим вопросом и не он последний, кто оставит его без ответа.

Жак Рансьер, профессиональный исследователь пролетарских снов (La Nuit des prolétaires: Archives du rêve ouvrier), не зря так часто пишет о Коште – главном сновидце-реалисте в современном кино. На этот раз – о новом фильме.

http://cineticle.com/texts/1936-ranciere-vitalina-varela.html

«Ответный огонь» (Backfire, 1988) Гилберта Кейтса. Карен Аллен играет прожжённую стерву, которая мужа-ветерана вьетнамской войны доводит до исступления, метя в богатые вдовы. Фильм полнится не только мизогинией, но и апологией настоящей мужской дружбы. При этом верный товарищ Кит Кэррадайн всё-таки не отказал себе в удовольствии совокупиться с героиней Аллен, что дарит зрителям череду сцен с её прекрасным обнажённым телом. И хотя в какой-то момент он бросает ей в лицо "You're a fucking whore", его тайный сговор с персонажем Джеффа Фэйхи выглядит не столько справедливым, сколько ресентиментным мужским союзом против падких на деньги женщин.

«На берегах пленительных Невы...» (1983), последняя (и документально-видовая) работа Ильи Авербаха. Коротко и грубо говоря, это «Русский ковчег», которого мы не заслужили. Соавтор сценария — Семён Аранович, за монтажным пультом сидела Леда Семёнова, постоянный монтажер Сокурова, начиная ещё с «Одинокого голоса человека». Фильм снят с точки зрения ангела, натурально, как потом будет у Вендерса. Местами выходит такое «Небо над Петербургом», где невидимый нам ангел-киноглаз обращён, в том числе, и к ангелу с Дворцовой площади. И под ангельским взглядом всё преисполняется единого значения: и его бронзовый собрат, и застывшие в схожей позе юные балерины, и напоенные тенью дворы, и жертвы хроникальных наводнений, и экспонаты Русского музея (портреты ведут себя дерзко, ни на секунду не выходя из зрительного контакта с камерой ангела), и детские блокадные рисунки.

На фото: Авербах at his most badass

«Тварь неизвестного происхождения» (Of Unknown Origin, 1983) Джорджа П. Косматоса. Пропущенная классика метафорического хоррора о классовом одиночестве якобы успешной единицы социума. Сотрудник трастовой компании отправил жену с сыном в отпуск, на службе его грызут «крысы»-конкуренты, а дома по ночам терроризирует крыса — уже без кавычек: аршинный мутант, гастарбайтер животного мира.
Что характерно, главный герой в исполнении Питера Уэллера отнюдь не яппи-белоручка. Руки у него как раз таки золотые: он сам, без помощников, отделал квартиру, вот поэтому даже самое мелкое её разрушение крысой вызывает у него тройную боль. При этом он интеллектуал (на журнальном столике книги по музыке и живописи), к тому же, отличный семьянин (но явно нравится женщинам). Он владеет общим языком с представителями «служебного класса» (домоправители, секретарши, продавцы, таксисты), его ценит начальник и обещает повышение.
А потом приходит одна грёбаная крыса, и последствия мы видим на картинке.

Дикое растение, ядовитый плющ кинокритики — новый дайджест Cineticle для тех, у кого оскомина после вяжущих плодов из центральной оранжереи.

http://cineticle.com/reviews-/1937-digest-2020-october.html

«Бросок костей» (Prapancha Pash, 1929) Франца Остена. Индийское немое кино – незваный гость на мониторах синефилов, но этот фильм можно смело пускать на порог. Это ни в коем случае не «тюрбансплотейшн» в духе голливудских и британских лент, а вполне универсальная история на основе одной из новелл «Махабхараты». Снял «Бросок костей» не абориген, а варяг – немолодой заезжий немец Остен, который, правда, после съёмок остался жить в Бомбее, ставил там фильмы на хинди в дуэте с учеником Рабиндраната Тагора и, в общем, по праву считается пионером индийского коммерческого кинематографа. Более того, Остен, горячо приветствовавший местное национально-освободительное движение, в середине 30-х снял первую в Индии картину на эту острую патриотическую тему. Весь этот иммигрантский угар не помешал Остену как бы между делом вступить в нацистскую партию, с предсказуемым итогом: в 39-м году режиссёра берёт за жопу британская солдатня и после обыска находит у него партбилет со свастикой (не с «хорошей» свастикой, а с «плохой», фу!). Остена принимают на нары, где он просидел до самого конца войны, после чего несколько разочаровался в жизни и уже ничего не снимал.
«Бросок костей» содержит достаточно обзорно-этнографических эпизодов (типа охоты в джунглях или панорамы городов и поселений), но преимущественно отношения персонажей носят камерный, часто интимный характер. Например, в «Броске» можно увидеть первую в истории индийского кино сцену поцелуя.

«Любовь 65» (Kärlek 65, 1965) Бу Видерберга. Совсем не «Восемь с половиной», как надеялся Видерберг, скорее уж «серединка на половинку»: полуавтобиографические мытарства режиссера, у которого не клеятся съёмки, и нежданный адюльтер с замужней — не панацея или возбудительное, а просто ещё одна увесистая палка в колесе сансары, которое вот-вот соскочит с телеги жизни.
В роли самого себя появляется Бен Кэрразерс из «Теней» Кассаветиса.

В редакции по-разному относятся к котам — их любят, им не доверяют, их боятся. Зато выпечку любят все. Особенно, если тесто в настроении.

http://cineticle.com/video-/1935-maru-cupcake.html

ОГ начал "Чёрные тетради" Хайдеггера и как будто катается на американских горках: бросает от пошлости к мудрости, которые временами смешиваются до неразличения. МК прочитал настолько отвратительное фэнтези, что стыдится даже поделиться названием. Зато АТ пришёлся по нраву "Сон Бодлера" Роберта Калассо. ДБ дочитывает последние страницы первого издания "Истории психиатрии" Юрия Каннабиха (книга – с ума сойти).

«Историю психиатрии» Юрия Каннабиха в прошлом году переиздали охранительным тиражом 300 экземпляров, в дебильной цветастой обложке, за какую-то сумму денег, на которую неприхотливый читатель может покупать себе еды в течении недели. Каннабих, если коротко, изучал пограничные состояния и, в частности, слуховые галлюцинации. Вот когда человеку в таком состоянии чудится вдруг, как его зовут по имени неизвестно откуда незнакомым голосом, это и называется «синдром Каннабиха-Лиознер». Первое издание «Истории психиатрии» вышло в 1928-м году, и на то время казалось книгой со счастливым концом, а сейчас его читаешь с упавшим сердцем: вот советская психиатрия в передовой своей массе пришла к соглашению насчет полной отмены смирительных рубах, решёток на окнах больниц, отказалась от всяческого стеснения пациентов, всю фармакологию успешно заменила непринудительной трудотерапией («бодрящий коллективный труд», по выражению Каннабиха) и даже начала разговор об упразднении самого термина «психиатрия» и ввода более точного – «тропопатология» (наука о расстройствах поведения). Как промежуточный результат, ожидалось посрамление психофобов на всесоюзном уровне, строительство клиники неврозов при каждом (!) вузе, распространение широчайшей сети участковых психиатров-волонтёров, тесно, жадно, бесплатно, оперативно наблюдающих население по заветам Фрейда и под знаменем Бехтерева.
Ну а потом все эти завоевания и прожекты как-то сами собой вылились в карательную психиатрию, когда больных просто закалывают нахуй наркотой и хранят, как овощи, в палатах навечно. Положение в этой области ухудшилось, даже если для сравнения припомнить бедственные стандарты первой половины XIX века.

У Жан-Франсуа Лиотара в его уникальной кинематографической статье есть удивительный образ: ребёнок, чиркающий спичкой. Образ как образчик чистоты – кинематографа, конечно же. Стерильное действие – чирк, огонь, темнота. Чирк, огонь, снова темнота. Г. в своей замечательной статье могла бы найти здесь желание слабого аффицирования; китайцы, приверженцы фейерверкового действа, понимающе покачали бы головой; дед из юфитовского фильма "Папа, умер дед Мороз" сказал бы внучку "Играй".
АТ в детстве любил сильные аффекты: уж если чиркал спичками, то рядом с чем-то легковоспламеняющимся. Воспоминание почти кинематографическое: чирк, огонь, под грушей горит керосиновая палатка, люди бегут со всех сторон с вёдрами; впору бы включить дождь и густым голосом сказать "А Кланька? Кланька где?", но всё это будет позже. Тогда – спички, огонь, чистота кинематографического действа.