«Кадр раскола дома на части – это кинематографическая метафора, передает ощущение человека захваченного внезапно, растерянного человека в городе, у которого от всего этого буквально «двоится в глазах».
https://cineticle.com/cinema-and-architecture/
https://cineticle.com/cinema-and-architecture/
Cineticle | Интернет-журнал об авторском кино
Архитектура и украинский кинематограф 1920-х годов
В чем проявляется связь архитектуры и кино?
Специально и только для вас перевели рассказ Чезаре Павезе, ранее никогда на русском языке не выходивший. Причём, перевели напрямую с итальянского: можем себе позволить.
https://cineticle.com/pavese-the-cornfield/
https://cineticle.com/pavese-the-cornfield/
Cineticle | Интернет-журнал об авторском кино
Чезаре Павезе. Кукурузное поле
Стихийный лабиринт, непостижимый лес
Forwarded from critique-fail-again
Coming out выходного дня (9)
Сегодня исполняется 81 год Джорджо Агамбену. В 2010 году Агамбен помог мне сбежать из среды юристов: после 4 лет неудачного брака с правом нужна была последняя капля, которая подтолкнула бы оформить развод. Эту роль сыграли его книги. На русском к тому моменту было лишь «Грядущее сообщество», но про неё я узнал много позже; первыми были англоязычные издания, встречу с которыми обеспечил libgen. Хотя многие прочитанные тогда работы позже были переведены на русский, стопки распечаток до сих пор под рукой: они уже бесполезны для работы, но избавиться от них – всё равно, что выбросить любимые детские игрушки.
Чтение Агамбена вызвало головокружение: не верилось, что философ может удержать в общем горизонте последовательную постановку вопроса о праве, чуткость к модернистской прозе и использовать взгляд порно звезды так, чтобы всё это гармонировало друг с другом. До прочтения «Похвалы профанации», я наивно пытался нечто подобное «практиковать» в форме безответственного хулиганства в академической среде: в 2007-м, выступая на конференции среди ученых мужей-юристов, я использовал триумвират из Гоббса, Монтескьё и де Сада из чувства протеста и скуки от «правил хорошего тона». Содержательно то было рыхлое сообщение, ему не хватало почти всего, что требуется для серьёзной научной работы: но как попытка жеста тот опыт был важен.
Точно уже не помню обстоятельства первой встречи: вероятно, это было по пути «от Гоббса в диссертации – через Шмитта в унынии от её написания – к попаданию в текст, взывающий к словам Капрони “я вернулся туда, где никогда не бывал”». С каждой новой книгой Агамбена этот эффект узнавания – того, что ты никогда не знал (хочется отшутиться, будто платоновский анамнез) – сложился в серию фигур, которые определяют для меня философию Агамбена не как корпус текстов и систему идей, а как опыт жизни. Этих фигур много больше, но ограничусь тремя
Эпигонство: «я – эпигон в литературном смысле слова, существо, которое порождает себя только за счет других и никогда не отрекается от этой зависимости, живя в постоянном, счастливом эпигенезе». Свои самые первые тексты я писал о музыке. Те статьи про старые рок группы рождались в акте восхитительного плагиата: читая англоязычные энциклопедии, я заимствовал биографии, авторские впечатления и смешивал всё это с собственным меломанским щенячьим восторгом. Никаких цитат, никакого разделения на своё и чужое слово. Бесконечно счастливый паразитизм. После того, как я узнал, что «так нельзя», удовольствие от письма никогда не было прежним.
Безличность: «пишут, чтобы становиться безличными; часть безличная и не индивидуализированная – это не хронологическое прошлое, которое мы оставили за плечами рази навсегда; она всё ещё присутствует в нас». Если самый ценный опыт со-присутствия рядом с другим(и) это молчание, которое не требует перехода к словам, то предельная близость может открываться лишь в отказе от личного, индивидуального. У счастья – лицо без особо узнаваемых черт.
Потенциальность: «человек – это животное, способное на собственную неспособность». Долгое время я считал патологией своё влечение к удержанию того или иного опыта в состоянии напряжения между возможностью и её реализацией. Сладкое между-бытие между еще-нет и уже-нет. Чтение Агамбена не нормализовало эту девиацию, однако оно подарило бесценную радость от изучения её генеалогии.
Сегодня исполняется 81 год Джорджо Агамбену. В 2010 году Агамбен помог мне сбежать из среды юристов: после 4 лет неудачного брака с правом нужна была последняя капля, которая подтолкнула бы оформить развод. Эту роль сыграли его книги. На русском к тому моменту было лишь «Грядущее сообщество», но про неё я узнал много позже; первыми были англоязычные издания, встречу с которыми обеспечил libgen. Хотя многие прочитанные тогда работы позже были переведены на русский, стопки распечаток до сих пор под рукой: они уже бесполезны для работы, но избавиться от них – всё равно, что выбросить любимые детские игрушки.
Чтение Агамбена вызвало головокружение: не верилось, что философ может удержать в общем горизонте последовательную постановку вопроса о праве, чуткость к модернистской прозе и использовать взгляд порно звезды так, чтобы всё это гармонировало друг с другом. До прочтения «Похвалы профанации», я наивно пытался нечто подобное «практиковать» в форме безответственного хулиганства в академической среде: в 2007-м, выступая на конференции среди ученых мужей-юристов, я использовал триумвират из Гоббса, Монтескьё и де Сада из чувства протеста и скуки от «правил хорошего тона». Содержательно то было рыхлое сообщение, ему не хватало почти всего, что требуется для серьёзной научной работы: но как попытка жеста тот опыт был важен.
Точно уже не помню обстоятельства первой встречи: вероятно, это было по пути «от Гоббса в диссертации – через Шмитта в унынии от её написания – к попаданию в текст, взывающий к словам Капрони “я вернулся туда, где никогда не бывал”». С каждой новой книгой Агамбена этот эффект узнавания – того, что ты никогда не знал (хочется отшутиться, будто платоновский анамнез) – сложился в серию фигур, которые определяют для меня философию Агамбена не как корпус текстов и систему идей, а как опыт жизни. Этих фигур много больше, но ограничусь тремя
Эпигонство: «я – эпигон в литературном смысле слова, существо, которое порождает себя только за счет других и никогда не отрекается от этой зависимости, живя в постоянном, счастливом эпигенезе». Свои самые первые тексты я писал о музыке. Те статьи про старые рок группы рождались в акте восхитительного плагиата: читая англоязычные энциклопедии, я заимствовал биографии, авторские впечатления и смешивал всё это с собственным меломанским щенячьим восторгом. Никаких цитат, никакого разделения на своё и чужое слово. Бесконечно счастливый паразитизм. После того, как я узнал, что «так нельзя», удовольствие от письма никогда не было прежним.
Безличность: «пишут, чтобы становиться безличными; часть безличная и не индивидуализированная – это не хронологическое прошлое, которое мы оставили за плечами рази навсегда; она всё ещё присутствует в нас». Если самый ценный опыт со-присутствия рядом с другим(и) это молчание, которое не требует перехода к словам, то предельная близость может открываться лишь в отказе от личного, индивидуального. У счастья – лицо без особо узнаваемых черт.
Потенциальность: «человек – это животное, способное на собственную неспособность». Долгое время я считал патологией своё влечение к удержанию того или иного опыта в состоянии напряжения между возможностью и её реализацией. Сладкое между-бытие между еще-нет и уже-нет. Чтение Агамбена не нормализовало эту девиацию, однако оно подарило бесценную радость от изучения её генеалогии.
«Лето, пот и воображение, неспособное заглянуть за горизонт. Я сижу перед телевизором, потому что ничего больше не могу. Я был там месяц назад. Я был там год назад. Я всегда был там, как будто больше нигде и не бывал. Мёртвые – вот что ново. Они рождаются каждый день, и когда пытаются заснуть, смерть уводит их из дремоты в сон без сновидений».
Впервые на русском языке – стихотворения в прозе Махмуда Дарвиша, единственного обладателя Ленинской премии мира, сыгравшего у Годара.
https://cineticle.com/28-mahmoud-darwish-ghosts/
Впервые на русском языке – стихотворения в прозе Махмуда Дарвиша, единственного обладателя Ленинской премии мира, сыгравшего у Годара.
https://cineticle.com/28-mahmoud-darwish-ghosts/
Cineticle
Призраки нации в изгнании. Стихотворения Махмуда Дарвиша
Поэт у телевизора
Эротический шок способен убить или, по меньшей мере, ослепить. Ни того, ни другого своему зрителю Григорий Козинцев желать не мог, вероятно, поэтому нехотя отказался взять на роль Корделии в «Короле Лире» приглянувшуюся ему Светлану Смехнову. Вероятно, в том числе поэтому Сергей Герасимов, сделавший Смехнову экранной дочкой Смоктуновского в «Дочках-матерях», почти не показывает актрису крупным планом: в основном, мы видим туго обтянутую брючками попу Смехновой. Молодые режиссёры того времени подобной выдержкой не отличались, и «особой постройки» лицо Светланы Смехновой светило словно эротическое солнышко из песни Летова: то есть «и ночью, и днём», фильм напролёт. А вернее, навылет.
АТ читает книгу Ричарда Форти о трилобитах (и пусть весь синефильский мир подождёт!). МК читает «Аллегорию и идеологию», где Фредрик Джеймисон обращается к наследию средневековых схоластов, чтобы объяснить, как аллегории устроены, а также как научиться отличать плохие аллегории от хороших. ДБ читает Филиппа Жакоте на русском («Свет Богоматери») и французском (сборник Leçons 1969 года) языках, а также «Ошибку живых» Владимира Казакова, который написан вообще не на (каком-либо) языке или же на не-языке или же то обгоняя русский язык, то оставляя его далеко позади, но с поминутной оглядкой: бег вперёд головой назад («Река стала стальной, сталь стала речной»). ОГ дочитал «Лунатиков» Германа Броха и пребывает в недоумении и негодовании: почему этот текст не вошел в модернистский канон наряду с Прустом, Кафкой, Джойсом и Музилем – не ясно. Может, дело в том, что Броху удалось поставить точку там, где остальные оступились?
«Мужчина, женщина и банк» (A Man, a Woman and a Bank, 1979) Ноэля Блэка: романтическая идиллия, которая притворяется мелодрамой, которая притворяется фильмом об ограблении. Причем романтики хватило поровну обеим сюжетным линиям – истории мужской дружбы Сазерленда и Пола Мазурски и любовному роману Сазерленда и Брук Эдамс: обе линии движутся параллельно, не пересекаясь и не конкурируя скрыто, тем более не вступая друг с другом в явный конфликт. Утопия кончается на кассе – публика переживает за неудачливых героев или за тех, кому везёт переменно или частично. Тем же героям, кому везёт по всем статьям и доверху, растерянный зритель кивает и делает ручкой: улов экранных грабителей составил 4 миллиона, тогда как в прокате фильм не собрал и одного. Неужто это была ответная реакция на кажущееся лёгким и незаслуженным (не выстраданным!) чужое счастье? Зритель, перестань завидовать и мстить изображениям, ведь это просто тени пляшут на стенах в пещере от пламени зажжённого нами же костра!
«Не в силах вынести невыносимое в текущих событиях (войну в Алжире), я позвонил Дионису Масколо и сказал: «Нужно что-то делать...». Итогом этого звонка, сделанного Морисом Бланшо в 1960-м году, стала «Декларация о праве на уклонение от военной службы в войне в Алжире». Под манифестом стояли подписи Ги Дебора, Франсуа Трюффо, Тристана Тцара, Маргерит Дюрас, Франсуазы Саган – и ещё доброй сотни французских интеллектуалов. По ссылке – полный текст «Декларации».
https://cineticle.com/blanchot-manifesto-121/
https://cineticle.com/blanchot-manifesto-121/
По традиции советского кинопрома, литовца Донатаса Баниониса озвучивал Александр Демьяненко, и голос последнего так ладно шёл первому, что Банионису, пожалуй, впору было брать двойную фамилию: Банионис-Демьяненко. Иногда Демьяненко не успевал в тон-студию, и тогда Баниониса могли адекватно озвучить актёры, близкие ему по амплуа и комплекции: Владимир Заманский в «Солярисе» и Георгий Жжёнов в «Гойя, или тяжкий путь познания». Однажды произошёл прокол, конфуз – «медведя» Баниониса озвучил «зайчик» Зиновий Гердт («Бегство мистера Мак-Кинли»). Мучительно не только для слуха, но и для глаз: постоянно выискиваешь в кадре Гердта и недоумеваешь, почему это Банионис хватает воздух ртом, как рыба. Впрочем, Гердт всё же появляется в «Бегстве», хоть на полсекунды, хоть на общем плане, хоть в профиль, хоть без реплик, зато – в роли Альберта Эйнштейна.
Overlook (англ.) гл.
1) обозревать; смотреть сверху (на что-л.);
2) не заметить, не придать значения; пропустить.
https://cineticle.com/28-hauntology-of-the-shining/
1) обозревать; смотреть сверху (на что-л.);
2) не заметить, не придать значения; пропустить.
https://cineticle.com/28-hauntology-of-the-shining/
Cineticle | Интернет-журнал об авторском кино
Марк Фишер. Дом там, где бродит призрак: хонтология «Сияния»
It’s All Forgotten Now