Cineticle был основан в Украине. Как бы ни менялся впоследствии состав авторов и редколлегии, наш журнал всегда будет центром связи двух стран, Украины и России, и ничто и никто и никогда не нарушит эту связь. Поверх всех преград Максим СЕЛЕЗНЁВ отправляет письмо из России нашим украинским друзьям – основателям Cineticle – письмо дружбы, любви и поддержки.

https://cineticle.com/from-ukraine-and-russia/

Прения с кровожадными и безучастными родственниками ДБ перемежает чтением киевлянина Льва Шестова и ностальгически хихикает над восприимчивыми читателями вековой давности, массово пунцовевшими от запальчивых шестовских аналогий в духе «Плеснем красавице в лицо соляной кислотой – и что же мы увидим? Вот так же и с логическим мышлением!». Занятно слышать и такую надуманную перекличку: уважительное, но принципиальное прочёсывание Шестовым Канта против шерсти звучит периодами в унисон с солипсическими ламентациями Фернандо Пессоа, в чьей «Книге непокоя» кантовский императив со всех краёв подтачивают вопрошанием «Как познать стороннюю вещь, если она вне нас?». В частности же, Пессоа, в пандан шестовскому разоблачительному окроплению красавицы кислотой, провозглашает оторванность идеи красоты от красоты физического тела и брезгливо объявляет манящие черты лица собирательной возлюбленной лишь малоприятным скоплением жиров. Делает это Пессоа в главке под названием «Апофеоз абсурда», а манифест Шестова, как известно, назывался «Апофеоз беспочвенности», в котором автор, конечно, призывал «верить ибо абсурдно». Совпадения подобного рода, как и положено всем совпадениям, действительно могут быть совпадениями – а могут ими и не быть. Как бы то ни было, духовное и стилистическое побратимство Пессоа и Василия Розанова теперь усложняется идеологическим родством португальца с Шестовым, чьи сочинения Пессоа, вероятно, мог знать в переводе (знали же Гуссерль и Хайдеггер!).

ОГ продолжает увязать в Бланшо – это просто бездна какая-то, – перечитывает «Безумие дня», «Мгновение моей смерти», «Кромешное письмо». Удивительно, как Бланшо пронес Гегеля с собой через всю жизнь – со студенческой скамьи в Страсбурге и до последнего рассказа за несколько лет до смерти; при этом всё это время Гегеля он, судя по всему, любил и ненавидел. Тяжеловатый стиль «Инсектопедии» Хью Раффлза не мешает АТ считать её, в общем, прекрасной книгой. МК читает антивоенный социалистический роман «Варта на Рэйне» о немецком солдате Первой мировой, написанный подзабытым беларуским модернистом Алесем Гародней. Настоящее имя у него, правда, немецкое и сам он по происхождению из семьи немца, проживавшего изначально в Перми и бывшего оголтелым русским патриотом и монархистом. Ночью чей-то голос приказал ДБ распаковать лежавшую у него годами «Войны, которые я видела» Гертруды Стайн и прочесть оттуда очерк «Победитель проигрывает. Картина оккупированной Франции» – единственную в своём роде батальную пастораль.

В 1994 году вышло первое в России «полное» собрание сочинений Юрия Галанскова, а кавычки здесь, чтобы придать эпитету горечи: в этом издании, за исключением воспоминаний соратников, не более полтораста страничек – пять из тридцати трёх отпущенных ему лет этот «пацифист-мятежник» (автоаттестация) просидел за колючей проволокой, где свёл свою литературную деятельность практически до единственного жанра – официальных запросов в органы власти. Примечателен один из них, направленный в мае 1969 года в Отдел по надсмотру за местами заключения Прокуратуры СССР. К тому времени Галансков намотал год в Лефортовской тюрьме и полтора года в мордовском лагере и уже имел солидный опыт составления подобных писем. При этом, сохраняя (хотя и полемически его заостряя) в этом документе принятый стиль на грани канцелярита и юридического волапюка, напоследок зэк Галансков цитирует... киноведческую статью об Алене Рене. Повторимся, это не открытое письмо для западных журналистов, а сугубо внутренний запрос в госучреждение.

Если бы Брессон экранизировал «Дневник и письма из тюрьмы» Бориса Вильде, картину пришлось бы назвать «Приговоренный к смерти не сбежал»: 23 февраля 1942 года, после почти годового заключения, 33-летнего Вильде расстреляют нацисты. Уроженец Петербурга Вильде лишь казался ещё одним русским эмигрантом Парижа, публикуя критику и стихи в эмигрантских газетах. Мало кому из беженцев удалось, и так легко и безмятежно, оставаясь истинно русским, стать настоящим французом. Вильде окончил Сорбонну, принял гражданство, женился на дочери видного историка Лота и, не теряя связи с родным языком, закрепил одно из самых меметичных понятий национальной французской культуры. «Слово résistance, обозначавшее патриотическое сопротивление врагу, пустил впервые в оборот Борис Вильде», писал в своих мемуарах другой поэт-эмигрант Антонин Ладинский, и за вычетом незначительных уточнений, так оно и есть. Редактором подпольной газеты «Сопротивление», чей первый номер вышел в декабре 1940 года, был именно Борис Владимирович Вильде.

Моисей Наппельбаум не боролся за титул «придворного фотографа Серебряного века»: после переезда из Минска в Питер он для прокорма семьи щёлкал всех, от мещан до генералов, ну там Ленина ещё, но дочки записались в студию Гумилёва и стали водить в дом своих сокурсников Вагинова и Берберову, полный состав «Серапионовых братьев», притянулись поэты старших поколений, как-то сами образовались «литературные понедельники в салоне Наппельбаумов» и дошло до того, что Михаил Кузмин там же у Наппельбаумов отмечал свой писательский юбилей. Всю эту братию хозяин-фотограф пускал под объектив и неделя за неделей, почти нечаянно и не выходя из дома, собрал целую картотеку петербургской литературы. Никакого забвения теперь не хватит, чтобы запылить имя Моисея Наппельбаума. Его дочери Иде вырвать победу у пыли не удалось: написанные ею в начале 90-х предсмертные мемуары «Угол отражения. Краткие встречи долгой жизни» свидетельствуют, главным образом, о тщете автора погружаться, вслед за Ириной Одоевцевой, в зыбучие пески памяти – ведь и нет там никаких песков, скорее песочница в палец слоем. Записки Иды Наппельбаум – это даже не мгновенные снимки: лишь вспышки магниевой молнии. Редкие из них способны задержаться на сетчатке: два-три разговора с Вагиновым, три-четыре перегляда с Ахматовой и тому подобное. Каждый раз Иде словно не достаёт не самого исторического материала, но дыхания сложить из него хоть один исторический анекдот до конца – обрывает на первых же фразах, опять начинает, опять обрывает... Ида Наппельбаум слишком порядочна, чтобы стать свидетелем эпохи и говорить всю правду о своих знакомцах («не пришло об этом время говорить»), ей куда удобнее в нетребовательном амплуа хранителя и уклончивого комментатора культурных артефактов: автографов из семейного альбома, фотографий и живописи, бытовых предметов (так, именно ей от вдовы Гумилёва был передан на хранение гумилёвский черепаховый портсигар). Роль актора ограничилась выпуском авторского сборника стихов (просто- и добросердечно исполненных то «под Ахматову», то «под Тихонова») и... серией классических фотоэтюдов середины 20-х годов («Солнце», «Глаза», «Руки», практически ню «Балерина»). Репродукции этих собственноручных снимков Иды до сих пор, ошибаясь, подписывают именем Моисея Наппельбаума, и пожалуй, точнее иных строчек великих современников судьбе дочери «придворного фотографа» подходят слова из «одноимённой» повести Гертруды Стайн: «Никто ничего не знал о ней, лишь то, что она Ида».

Журналу Cineticle – 12 лет.

Мы с вами.

Весной поумирал цвет актёрского Голливуда – Уильям Хёрт, Фред Уорд, Бо Хопкинс, Рэй Лиотта; потому-то радостно вдвойне, что в последний день этой чёрной весны Клинт Иствуд отмечает 92-летие, в довольно-таки широком кругу семьи и, в частности, в компании своей гёрлфренд, которой всего 58. Желаем Клинту пережить всех говнюков.

https://cineticle.com/cry-macho-eastwood/

Это не просто изображение пустого стула. Стул в кадре опустел после того, как его покинул персонаж Жана-Луи Трентиньяна, приговорённый к смертной казни. Его герой из «Полицейской истории» Жака Дере – грабитель, социопат, убийца полицейских, его нечего жалеть, однако у него «есть стержень», по сочувственным словам героя Алена Делона, комиссара полиции, который весь фильм ловил героя Трентиньяна. За минуту до конца «Истории» комиссар не сводит глаз с этого опустевшего стула: вероятно, таким взглядом – направленным уже в беспредметную пустоту – актёр Ален Делон встретил новость о смерти актёра Жана-Луи Трентиньяна. Взгляните ещё раз и вы – на место святости и пустоты.

«Можно ли писать о кино сейчас? Вопрос неправильно поставлен. Сейчас нужно писать о кино, безумии, людях, поэзии. О жизни, в конце концов».

https://cineticle.com/second-studies-of-madness/

АТ во второй раз перечитал «Лошадок Тарквинии» Маргерит Дюрас и ждёт ответных писем от погрузившегося в молчание Алексея Воинова, переводчика Дюрас: наверняка тот переводит сейчас что-нибудь тревожное, красивое, человечное. ДБ дочитывает повесть Дюрас «Голубые глаза, черные волосы» и сожалеет, что не прочитал эту книгу вовремя, в свои двадцать лет, когда он ещё верил в любовь (и верил хотя бы во что-то). ОГ вместе с Петером Хандке отправился на поиски «Воровки фруктов»: пока они идут уединенными тропами, на которых слушают изысканную коллекцию молчаний.

Сегодня 130 лет со дня рождения Вальтера Беньямина. Если б он сейчас воскрес, то отравился бы вторично.

https://cineticle.com/benjamin-bion-savchenkova/

Французский культуролог Мишель де Серто, член ордена иезуитов и основатель журнала "Христос", умер если не за все наши грехи, то, по крайней мере, за грех уныния. Чтобы узнать, как мирились с унынием растерянные парижские революционеры в июне 1968-го, читайте наш новый материал – фрагмент статьи Мишеля де Серто в переводе Яны Янпольской.

https://cineticle.com/de-certeau-le-pouvoir-de-parler/

Что удивляться, если в 1989 году Николас Роуг обратился к формату сказки почти диснеевского пошиба, сняв экранизацию Роальда Даля, автора «Вилли Вонки», – картину «Ведьмы», да ещё и заключив союз с создателем «Маппет-шоу» Джимом Хенсоном (иными словами, напичкав кадр куклами). Достаточно и беглого огляда на фильмографию Роуга, чтобы убедиться, что он уже ставил хорроры и как режиссёр, и как оператор; что он замечательно работал с актерами-подростками; что он имеет исключительный вкус к барочной фантазии и умело применяет эксцентрические спецэффекты даже в камерных психодрамах. Но Роуг не был бы Роугом, если бы, выполняя требования «детского» фильма (например, охотно поменяв книжный финал на карамельный и безмозглый хэппи-энд), не совершил бы любопытную инверсию. Главными героями подобных фантастических сказок обычно выступают дети и подростки, тогда как Роуг поставил во главе событий двух актрис-генеральш, весь фильм ведущих жаркую дуэль между своими персонажами: Май Сеттерлинг и Анджелику Хьюстон.

Сегодня Дэвиду Кросби 81 год. Не все из внутренних органов Кросби встретили эту дату вместе с ним: музыкант-диабетик, завязавший с порошками и жидкостями, носит внутри трансплантат, пересадку которого оплатил Фил Коллинз. Но сердца это не касается – сердце по-прежнему в нём. Пока оно на своём месте, Кросби записывает песни и ездит в турне. Прошлое не жмёт ему: да, он был в розыске у ФБР, да, сидел в одиночке, да, сыграл пирата у Спилберга, да, это его внешний вид и манеры «слизал» Дэннис Хоппер для своего персонажа в «Беспечном ездоке». Прошлое – это время, когда у Кросби ещё были друзья. Сейчас его все ненавидят, все с ним поссорились, никто с ним не хочет мириться – ни Стиллз, ни Нэш, ни уж, тем более, Янг. Наверное, всё это потому что Кросби – полный мудак и за всю жизнь не сделал никому ни одного доброго дела. Кросби и сам не спорит: да, мудак, теперь даже старый мудак. Добрые дела? Зачем они нужны, если есть вечные песни.

Читайте новый дайджест Cineticle. Ну не убудет же от вас.

https://cineticle.com/2022-summer-digest/

Тексты к дате – пошлое занятие. Только любители архаики пытаются подстроиться к календарю, некоторые числа которого отмечены красным. «Инфоповод» – повод реагировать, а значит быть реакционным. Отмечать день рождения великолепной Дельфин Сейриг ещё рановато, поэтому мы публикуем текст о ней безо всякого повода. Чтобы признаться в любви, не нужно смотреть в календарь.

https://cineticle.com/delphine-seyrig-portrait/

МС в восторге от романов Ширли Джексон: мало какому автору удаётся в столь ограниченных пределах нескольких десятков страниц сперва крепко связать читателя конкретной мизансценой, а затем так же, в полповорота винта, заставить параноидально сомневаться в надежности этой мизансцены, в конце концов разбивая её на куски и пересобирая-склеивая почти одновременно. Почти мистическим можно назвать опыт прочтения «Бафомета» Пьера Клоссовски – романа, который читать было практически невыносимо, но собственно это ощущение и оказалось в конце концов ценным – ощущение, что читательская субъективная позиция уходит из-под ног, деформируется, переносится в пространства, где человеческая физиология и человеческие представления о времени уже невозможны. Теология Клоссовски произвела на МС впечатление предельно темной и непонятной, и в то же время, как ни странно, такой плотной, что, прочитав роман целиком, в её реалистичности сложно усомниться и от неё вообще трудно отделаться.