Душной ночью
заморский строчит автомат,
наделяя Европу
валютой свинца,

но, его заглушая,
всё громче стучат
сердце Байрона,
наши живые сердца.

https://cineticle.com/ai-at-war-florent-marcie/

ДБ приобрёл один из трёхсот изданных недавно экземпляров воспоминаний Антонина Ладинского. Поэты любят мериться друг с другом, поэтому примерно назовём Ладинского вторым, после Бориса Поплавского, поэтом парижской эмиграции, и не то чтобы такая несомненная популярность его сколько-нибудь ободряла, хотя его сборники исправно раскупали, уже-лауреат Бунин жал руку как равному, а поэтический вечер Ладинского легко собирал с тысячу слушателей. Об Антонине Ладинском травили анекдот: сидит Ладинский, читает хвалебные отзывы на свой сборник и горестно вздыхает: «Всё равно Блоком не быть!». При этом автор одной из таких газетных рецензий – Набоков. Вздохами пересыпаны и дневники Ладинского, и в подобных пассажах ДБ, завидев родство душ, как будто узнаёт записи из собственного, несуществовавшего дневника: «Иногда на улице смотришь на молодых женщин – они так свои зады обтягивают, что такому похотливому типу, как я, нельзя на них не смотреть – и делается обидно, что так мало достается мне на жизненном пиру».

Январь уйдёт не раньше, чем закончится день рождения нашего автора Яны Теловой, которая...
...сама не зная, торжествует
Над всем, – молчит иль говорит;
Вблизи как тайна существует
И чудо некое творит.

Она у двери сложит крылья,
Прижмет вплотную вдоль боков
И лоб нагнет со свежей пылью
Задетых где-то облаков.

Пять материалов Яны в нашем журнале, которые вы должны прочитать, перечитать и переписать себе в тетрадку от руки:

Политика «пылкого, но печального искусства» Жан-Пьера Лефевра:
https://cineticle.com/art-policy-lefebre/

Об уходящих и о возвращающихся. «Любовь» Кароя Макка:
https://cineticle.com/szerelem-karoly-makk/

Призрак реального. «Создавая Монтгомери Клифта» Роберта Клифта и Хиллари Деммон:
https://cineticle.com/making-montgomery-clift/

«Зумирики» Оскара Алегрии:
https://cineticle.com/zumiriki-oscar-alegria/

«На связи» Павла Земилски:
https://cineticle.com/in-touch-ziemilski/

У каждой войны есть её первое видео. Но как можно «снять войну»? И почему её свидетели берутся за камеру? Как её можно смотреть? Ты не можешь быть «между» – по ту и по эту сторону экрана ты займёшь либо поле белых, либо поле чёрных.

https://cineticle.com/see-the-war/

Cineticle был основан в Украине. Как бы ни менялся впоследствии состав авторов и редколлегии, наш журнал всегда будет центром связи двух стран, Украины и России, и ничто и никто и никогда не нарушит эту связь. Поверх всех преград Максим СЕЛЕЗНЁВ отправляет письмо из России нашим украинским друзьям – основателям Cineticle – письмо дружбы, любви и поддержки.

https://cineticle.com/from-ukraine-and-russia/

Прения с кровожадными и безучастными родственниками ДБ перемежает чтением киевлянина Льва Шестова и ностальгически хихикает над восприимчивыми читателями вековой давности, массово пунцовевшими от запальчивых шестовских аналогий в духе «Плеснем красавице в лицо соляной кислотой – и что же мы увидим? Вот так же и с логическим мышлением!». Занятно слышать и такую надуманную перекличку: уважительное, но принципиальное прочёсывание Шестовым Канта против шерсти звучит периодами в унисон с солипсическими ламентациями Фернандо Пессоа, в чьей «Книге непокоя» кантовский императив со всех краёв подтачивают вопрошанием «Как познать стороннюю вещь, если она вне нас?». В частности же, Пессоа, в пандан шестовскому разоблачительному окроплению красавицы кислотой, провозглашает оторванность идеи красоты от красоты физического тела и брезгливо объявляет манящие черты лица собирательной возлюбленной лишь малоприятным скоплением жиров. Делает это Пессоа в главке под названием «Апофеоз абсурда», а манифест Шестова, как известно, назывался «Апофеоз беспочвенности», в котором автор, конечно, призывал «верить ибо абсурдно». Совпадения подобного рода, как и положено всем совпадениям, действительно могут быть совпадениями – а могут ими и не быть. Как бы то ни было, духовное и стилистическое побратимство Пессоа и Василия Розанова теперь усложняется идеологическим родством португальца с Шестовым, чьи сочинения Пессоа, вероятно, мог знать в переводе (знали же Гуссерль и Хайдеггер!).

ОГ продолжает увязать в Бланшо – это просто бездна какая-то, – перечитывает «Безумие дня», «Мгновение моей смерти», «Кромешное письмо». Удивительно, как Бланшо пронес Гегеля с собой через всю жизнь – со студенческой скамьи в Страсбурге и до последнего рассказа за несколько лет до смерти; при этом всё это время Гегеля он, судя по всему, любил и ненавидел. Тяжеловатый стиль «Инсектопедии» Хью Раффлза не мешает АТ считать её, в общем, прекрасной книгой. МК читает антивоенный социалистический роман «Варта на Рэйне» о немецком солдате Первой мировой, написанный подзабытым беларуским модернистом Алесем Гародней. Настоящее имя у него, правда, немецкое и сам он по происхождению из семьи немца, проживавшего изначально в Перми и бывшего оголтелым русским патриотом и монархистом. Ночью чей-то голос приказал ДБ распаковать лежавшую у него годами «Войны, которые я видела» Гертруды Стайн и прочесть оттуда очерк «Победитель проигрывает. Картина оккупированной Франции» – единственную в своём роде батальную пастораль.

В 1994 году вышло первое в России «полное» собрание сочинений Юрия Галанскова, а кавычки здесь, чтобы придать эпитету горечи: в этом издании, за исключением воспоминаний соратников, не более полтораста страничек – пять из тридцати трёх отпущенных ему лет этот «пацифист-мятежник» (автоаттестация) просидел за колючей проволокой, где свёл свою литературную деятельность практически до единственного жанра – официальных запросов в органы власти. Примечателен один из них, направленный в мае 1969 года в Отдел по надсмотру за местами заключения Прокуратуры СССР. К тому времени Галансков намотал год в Лефортовской тюрьме и полтора года в мордовском лагере и уже имел солидный опыт составления подобных писем. При этом, сохраняя (хотя и полемически его заостряя) в этом документе принятый стиль на грани канцелярита и юридического волапюка, напоследок зэк Галансков цитирует... киноведческую статью об Алене Рене. Повторимся, это не открытое письмо для западных журналистов, а сугубо внутренний запрос в госучреждение.

Если бы Брессон экранизировал «Дневник и письма из тюрьмы» Бориса Вильде, картину пришлось бы назвать «Приговоренный к смерти не сбежал»: 23 февраля 1942 года, после почти годового заключения, 33-летнего Вильде расстреляют нацисты. Уроженец Петербурга Вильде лишь казался ещё одним русским эмигрантом Парижа, публикуя критику и стихи в эмигрантских газетах. Мало кому из беженцев удалось, и так легко и безмятежно, оставаясь истинно русским, стать настоящим французом. Вильде окончил Сорбонну, принял гражданство, женился на дочери видного историка Лота и, не теряя связи с родным языком, закрепил одно из самых меметичных понятий национальной французской культуры. «Слово résistance, обозначавшее патриотическое сопротивление врагу, пустил впервые в оборот Борис Вильде», писал в своих мемуарах другой поэт-эмигрант Антонин Ладинский, и за вычетом незначительных уточнений, так оно и есть. Редактором подпольной газеты «Сопротивление», чей первый номер вышел в декабре 1940 года, был именно Борис Владимирович Вильде.

Моисей Наппельбаум не боролся за титул «придворного фотографа Серебряного века»: после переезда из Минска в Питер он для прокорма семьи щёлкал всех, от мещан до генералов, ну там Ленина ещё, но дочки записались в студию Гумилёва и стали водить в дом своих сокурсников Вагинова и Берберову, полный состав «Серапионовых братьев», притянулись поэты старших поколений, как-то сами образовались «литературные понедельники в салоне Наппельбаумов» и дошло до того, что Михаил Кузмин там же у Наппельбаумов отмечал свой писательский юбилей. Всю эту братию хозяин-фотограф пускал под объектив и неделя за неделей, почти нечаянно и не выходя из дома, собрал целую картотеку петербургской литературы. Никакого забвения теперь не хватит, чтобы запылить имя Моисея Наппельбаума. Его дочери Иде вырвать победу у пыли не удалось: написанные ею в начале 90-х предсмертные мемуары «Угол отражения. Краткие встречи долгой жизни» свидетельствуют, главным образом, о тщете автора погружаться, вслед за Ириной Одоевцевой, в зыбучие пески памяти – ведь и нет там никаких песков, скорее песочница в палец слоем. Записки Иды Наппельбаум – это даже не мгновенные снимки: лишь вспышки магниевой молнии. Редкие из них способны задержаться на сетчатке: два-три разговора с Вагиновым, три-четыре перегляда с Ахматовой и тому подобное. Каждый раз Иде словно не достаёт не самого исторического материала, но дыхания сложить из него хоть один исторический анекдот до конца – обрывает на первых же фразах, опять начинает, опять обрывает... Ида Наппельбаум слишком порядочна, чтобы стать свидетелем эпохи и говорить всю правду о своих знакомцах («не пришло об этом время говорить»), ей куда удобнее в нетребовательном амплуа хранителя и уклончивого комментатора культурных артефактов: автографов из семейного альбома, фотографий и живописи, бытовых предметов (так, именно ей от вдовы Гумилёва был передан на хранение гумилёвский черепаховый портсигар). Роль актора ограничилась выпуском авторского сборника стихов (просто- и добросердечно исполненных то «под Ахматову», то «под Тихонова») и... серией классических фотоэтюдов середины 20-х годов («Солнце», «Глаза», «Руки», практически ню «Балерина»). Репродукции этих собственноручных снимков Иды до сих пор, ошибаясь, подписывают именем Моисея Наппельбаума, и пожалуй, точнее иных строчек великих современников судьбе дочери «придворного фотографа» подходят слова из «одноимённой» повести Гертруды Стайн: «Никто ничего не знал о ней, лишь то, что она Ида».

Журналу Cineticle – 12 лет.

Мы с вами.

Весной поумирал цвет актёрского Голливуда – Уильям Хёрт, Фред Уорд, Бо Хопкинс, Рэй Лиотта; потому-то радостно вдвойне, что в последний день этой чёрной весны Клинт Иствуд отмечает 92-летие, в довольно-таки широком кругу семьи и, в частности, в компании своей гёрлфренд, которой всего 58. Желаем Клинту пережить всех говнюков.

https://cineticle.com/cry-macho-eastwood/

Это не просто изображение пустого стула. Стул в кадре опустел после того, как его покинул персонаж Жана-Луи Трентиньяна, приговорённый к смертной казни. Его герой из «Полицейской истории» Жака Дере – грабитель, социопат, убийца полицейских, его нечего жалеть, однако у него «есть стержень», по сочувственным словам героя Алена Делона, комиссара полиции, который весь фильм ловил героя Трентиньяна. За минуту до конца «Истории» комиссар не сводит глаз с этого опустевшего стула: вероятно, таким взглядом – направленным уже в беспредметную пустоту – актёр Ален Делон встретил новость о смерти актёра Жана-Луи Трентиньяна. Взгляните ещё раз и вы – на место святости и пустоты.