«Машина» (1977) Поля Веккиали – его «Короткий фильм об убийстве», в котором без труда можно найти следы, по которым позже пройдет Кеслёвский (смотрел ли поляк фильм француза?). Но сюжетная схожесть и близость авторской установки обоих режиссёров оставляет место для значимых различий. Веккиали более чуток к медиа, с их разрушительной ролью, которые по мановению переключенного канала на ТВ превращают зрителей в «зрителей». То есть в часть той «машины», которая стоит за дознанием истины о немотивированном убийстве. Секрет «машины», механизм которой обнажает Веккиали, банален: допрашиваются истины те, кому она не нужна (это их «грязный секрет»), а открывается она тем, кому это уже поздно (для таковых она суть приговор). На фоне ретро-излишеств «Женщин, женщин», устаревших потуг на трансгрессию в «Не меняй руки» и иных классических работ, именно этот фильм француза сейчас смотрится особенно убедительно и напоминает: часть бремени «семидесятых» всё ещё с «нами».

Зима кончилась, но не вся: за окнами у части редколлегии бесятся снежинки, а ветер с балкона задувает человека, как свечу. Теплее становится только от чтения зимнего дайджеста Cineticle. Всё потому что у авторов дайджеста в жилах не рыбья кровь.

https://cineticle.com/materials/reviews/2021-winter-digest

ДБ поставил на полку «Литературно-критические статьи» Поля Лафарга 1936 года издания; теперь в его обветренных руках пьеса совершенно другого Поля, Клоделя, «Полуденный раздел» (подарок ОГ). АТ читает «В сторону Сванна» в переводе Баевской, дивясь словосочетаниям «мгновенная улыбка солнца» и «жёлтые крылышки солнечного блика», подходящим скорее сюрреалистам («красные карандаши солнца»). После 3-летнего перерыва ОГ вновь окунулся в «Реку без берегов»: чтение «Эпилога», незаконченной финальной части opus magnum Ханса Хенни Янна, нарушает вторжение призраков прошлого. И кто из них плоть от плоти текста, а кто след вторжения прошлого читателя — не разобрать.

МК не очень везёт с чтением. «Стихотворения» Виктора Сосноры раздражают пристрастием автора к славянщине. В чтении «В сторону Сванна» помогают «Жестокие рассказы» Огюста Вилье де Лиль-Адана из Литпамятников: если Пруст кажется инопланетянином со своей совершенно чуждой МК буржуазной чувствительностью перелома веков (которая, однако, временами всё же соотносится с собственным опытом МК, как бы взламывает его), то написанные на несколько десятилетий раньше новеллы и эссе де Лиль-Адана как раз на удивление близки, рассказывая о причинах непроходимой тупости СМИ. Ирония «Жестоких рассказов» при этом — чуть перезревшая ирония романтиков, становящаяся этаким универсальным инструментом, пригодным и для желчной критики, и для признания в любви, и для разговоров о прохудившихся носках. Это как если бы при помощи молотка можно было смастерить компьютер или написать Венеру.

Режиссёрский дебют Жюльет Берто «Снег» (1981) просачивается в трещину эпох. Подводя черту под «семидесятыми», он приоткрывает завесу следующей декады – не менее щедрой на смерть, боль и отчаяние, но иначе обращающейся с опытом одиночества. Если героиня Берто в Out 1 Риветта была заточена наедине с собой в стенах квартирки, то её же персонаж в «Снеге» погружен в коллективность, сотканную из фриков, отбросов, маргиналов. Убогость существования не отменяет, а подчеркивает человечность мелких мошенников, наркоманов, иммигрантов. Всякий контакт между ними – акцентированно тактилен (показательно камео Роберта Крамера – ему не дают сказать ни слова, но позволяют поцеловать Берто в губы; так же и с заглянувшим Эдди Константином; а Анна Пруцнал тянется рукой к мужу, но тюремное стекло препятствует прикосновению). Но кажущаяся прочность связей обрывается (не)случайным выстрелом, а изменившийся воздух эпохи превращает товарищеский порыв – в приговор. Здесь одиночество перехлёстывает последние барьеры искренности.

Когда вышел первый новый перевод – на фоне переиздания старых – текстов Петера Хандке (роман "Второй меч"), ОГ эту книгу, конечно, сразу купил, но с опаской отложил в сторону, оставив все-таки на видном месте. Дело в том, что это текст, написанный после вручения нобелевки и всех скандалов с ней связанных. Было опасение, что медийный шум и возраст писателя (77 лет на момент написания) скажутся, а в итоге будет размыт след от его "классических" текстов, перешагивать который ОГ не намерен. Вчера же ОГ взял книгу в дорогу, открыв которую уже не мог остановиться. Окунуться в язык Хандке - это словно в прорубь залезть. Язык как скальпель - причем в руках жесткого человека, для которого литература – это не современное бумагомарательство. Но вместе с тошнотой от окружающего гула балагана – какое-то удивительно сильное чувство света. "Вечное возвращение? Нет! Как слово и как действие – продолжение".

ДБ читает «Право, свобода, мораль» Герберта Харта и вспоминает реплику собирательного «режиссёра авторского кино» из пародийного интервью в «Красной Бурде»: «оценивать фильмы трудно, ведь когда смотришь готовый фильм из зала, то оцениваешь его позитивно, а когда просто разглядываешь проявленную пленку – то, конечно, негативно». Если оценивать краткосрочный эффект, произведённый лаконичным сочинением (по сути, лекцией или даже комментарием) британского правоведа-позитивиста, то оценка выше некуда: старинный английский закон об уголовной наказуемости гомосексуальных контактов отменили в 1967 году не в последнюю очередь благодаря «Праву, свободе, морали», последовавшим дебатам и цитатам из них на тогдашних докладах в ООН. А могли, знаете, и не отменить, потому что оппоненты у Харта были тоже не дурачки, но их тогда оперативно заклевали и заклеймили как мракобесов. Но прошёл десяток лет, потом ещё – и стало ясно, что господа мракобесы, подвергая критике доводы Харта и находя часть их уязвимыми, выказали завидную последовательность взглядов и безжалостно логический подход к предмету обсуждения, которых Харту как раз не хватило. Чем дальше по времени, тем чаще «Право, свобода, мораль» рассматривали как ахиллесову пяту либеральной правовой мысли, поскольку, говоря грубо, Харт невольно ставит читателя перед безрадостным выбором: либо записаться в мракобесы, либо примкнуть к либералам. Как бы то ни было, «Право, свобода, мораль» до сих пор не имеет цены в качестве примера действенной реактулизации принципа Джона Стюарта Милля: правовое вмешательство в частную жизнь одного человека позволительно лишь для того, чтобы пресечь нанесение им вреда другому человеку. Если вреда нет, то зачем наказывать? В частности, зачем сажать за гомосексуальные контакты, происходившие по обоюдному согласию партнёров? «Да как бы и незачем, да» – вежливо кивали «мракобесы», отвечая Харту, – «но вот представьте инцестуальный половой контакт между 38-летним отцом и его 20-летней дочерью, совершённый по обоюдному согласию, и не публично, а приватно. Тоже вроде никакого вреда ни партнёрам, ни обществу, но вот готовы ли мы юридически легализовать подобные связи? Как-то вот что-то не очень готовы. Или как?». Далее следовал не менее убойный аргумент про воображаемый акт каннибализма по предварительному согласию будущей жертвы – если буквально и механически трактовать положения из книги Харта, такое поедание вполне допустимо с точки зрения права: безвредно же. В общем, следующие тридцать лет после выхода «Права, свободы, морали», до самой смерти, Харт писал возражения на возражения, ему отвечали, и вся песня снова по кругу, разве что с новыми припевами. Гоббс-Локк, мы подошли из-за угла, Гоббс-Локк, твои естественны права.

Как-то раз ДБ сходил на встречу с Михаилом Каликом, где испытал привычную досаду, когда режиссёр мягко попросил присутствующих задавать вопросы не о форме его фильмов, а о содержании. А вот Мишель Делаэ сходил на встречу с Лени Рифеншталь и не обломался: та, наоборот, говорила исключительно о форме — правда, иногда о нацистской, но чаще всё-таки о форме горных вершин.

https://cineticle.com/materials/interview/riefenstahl-delahaye-interview