В начале 20 века по России с целью изучения народных традиций рыбалки путешествовал венгерский этнограф Янко Янош мл. Помимо этого, он собирал предметы народов России, в том числе чуваш. Его собрание сейчас хранится в Этнографическом музее Будапешта. На нескольких фотографиях вы можете увидеть заготовки с вышитыми контурами будущих узоров. Меня всегда интересовал, как происходил процесс подбора орнамента, был ли он связан с личными предпочтениями и творческими устремлениями девушки или в это дело вмешивалась традиция. В музейном описании указывается также место сбора, иногда это просто Чебоксарский район, а иногда и названия деревень, например, Апаково. Он путешествовал по Волге, потому охватил обе основные губернии, в которых тогда жили чуваши. Еще интересен вопрос, а как он забирал эти вещи? Ведь для многих девушек это было очень важное и трудоемкое занятие. А вышитый предмет был в какой-то мере овеян брачной сакральностью. Он их покупал, обменивал на что-то более дорогое или просто забирал? И еще вопрос, были ли у девушек чувашек суеверия, связанные с вышивками, и не считалось ли нехорошим делом, если недовышитое или уже вышитое отдавалось чужаку? Тем более если это вышитое являлось платком ее будущего жениха? Или эти вещи забирались у замужних, тогда почему много недовышитого? Так много вопросов...

Николаас Витсен, голландский политик и картограф, который, как и Рембрандт, окончил Лейденский университет, путешествовал по России в составе голландского посольства в 1664-1665 годах. По итогам этого путешествия он выпустил книгу "Северная и Восточная Тартария". В этой же книге есть гравюра с изображением города Чебоксары с подписью "Около I. выходит река Цезак. Этот город весь деревянный". Забавно, как он объясняет название города: "Предки царя Ивана Васильевича построили город недалеко от Казани в насмешку тартарскому королю и назвали его Собакцарь, что значит "собака-царь", но теперь его великолепие поблекло...".

Я не дома, я в другой стране до сентября, выполняю свою работу. И я не могу не думать о доме, о том, что меня питает. Родные иногда собираются, присылают мне фотографии, и я думаю о родном доме, о связи с ним, о какой-то особенной любви. И у меня нет достаточно слов, чтобы выразить ее, сделать ее выпуклой, заметной. Но у меня есть голос Махмуда Дарвиша. Отчаянно рекомендую его поэзию к чтению.

Там моё место
 
Там моё место. У меня много воспоминаний. Я родился, как рождается каждый.
У меня есть мать, дом со множеством окон, братья, друзья и тюремная камера
со знобким окном! У меня есть волна, разодранная чайками, моя собственная панорама.
У меня есть насыщенная долина. В глубоком окоёме моего слова у меня есть луна,
птичье пропитание и бессмертное оливковое дерево.
Я жил на земле задолго до того, как мечи превратили человека в добычу.
Там моё место. Когда небеса оплакивают свою мать, я возвращаю небеса
её матери.
И плачу, чтобы возвращающееся облако унесло мои слёзы.
Чтобы нарушить правила, я выучил все слова для испытания кровью.
Я выучил и разобрал все слова, чтобы выложить из них
одно слово: Дом.
 
Перевод: Максим Карпицкий
 

Я сейчас вспоминаю чувашский язык, изучаю его вновь, полезное дело. Для практики читаю книгу «Чувашские благословления и молитвословия», которую составил В.П. Станьял. Записала одно из благословений. Нравится его позитивный настрой.

Для одного российского музея записываю глубинные интервью с некоторыми чувашскими художниками (подробности будут позже, когда музей позволит). Вчера я встречалась с замечательным художником Владимиром Агеевым, расспрашивала про его детство и годы учебы в художественном училище. Поразил один момент, хотя я его ожидала, так как сама выросла в деревне и знаю, что такое деревенский человек. Один из вопросов, который я задаю, как отнеслись к вашему выбору пути художника ваши родители, родственники, односельчане. Агеев рассказал печальную историю, которая прекрасно иллюстрировала это отношение. Когда его забрали в армию (на три года), он оставил свои картины дома. Когда он вернулся, картин он не обнаружил, подрамники погибли в печи, а один из холстов с портретом своих братьев он обнаружил в навозной куче. Три года холст лежал в этой куче. Единственный холст, который он смог найти и спасти. Он бережно очистил его нашатырным спиртом. Висит теперь эта работа у него дома.