Что такое курировать Чувашскую биеннале современного искусства? Это не только придумать концепцию, подобрать работы, понять, как их демонстрировать, чтобы концепция стала более «выпуклой». Это не только хорошо разбираться в истории искусства вообще и чувашского в частности, не только уметь писать понятные концептуальные тексты и рассуждать об этом в любых контекстах. Это про любовь и вдохновение, про умение представлять будущее чувашского искусства и формировать его контуры в настоящем. Если вы знаете, как это сделать, то Чувашская биеннале вас ждёт. До конца подачи заявки осталось всего чуть-чуть. Форма закрывается 3 августа. https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLSeymXILqKNDa5vwx1KFmnDY1jL6h2ZW6i19ez7XegE-lUGccA/viewform?pli=1

Этим летом я выступала с лекцией в университете «Хавал» с темой о культурной травме. Буду потихоньку выкладывать тезисы моего выступления. Обсуждение велось обширное, поэтому пересказать, что было сказано, невозможно. Тем не менее, надеюсь, эти заметки вам будут интересны.
Моя мысль была такова: ключевые особенности чувашской культуры являются следствием перенесенной культурной травмы, следы которой затерялись. Возможно, это история падения Волжской Болгарии, либо это насильственная христианизация, может быть что угодно. Само событие затерялось в тумане прошлого, но следы его видны до сих пор. Сразу хочется отметить, что мою мысль совершенно невозможно доказать научно. Нет ни документов, ни свидетельств. Но его следы как будто обнаруживаются в устном народном творчестве: наиболее отчетливо в пословицах и поговорках, которые регламентируют особый тип поведения – реакцию на травматическое событие, особый код выживания. На мой взгляд, это отражается во многих вещах. Даже в том, как следует держать свое тело, в том, как чуваши скрывали свою «чувашскость», как резко устанавливались границы между своим и чужим, в выпукло отраженной настороженности перед чужим и во многом другом. Еще раз хочу отметить свой главный тезис – произошедшая в прошлом травма определила внутреннюю специфику чувашской культуры. Еще точнее: чуваши – это выжившие.

Немного теории в начале.
Воспоминания о прошлом определяют наши представления о будущем.
Историческая травма относится к сложной и коллективной травме, переживаемой во времени и из поколения в поколение группой людей, которые разделяют идентичность, принадлежность или обстоятельства. Культурная травма является родственным понятием и возникает, когда члены группы чувствуют, что они подверглись ужасному событию, которое оставило неизгладимый след в их групповом сознании, в их воспоминаниях и изменило их будущую идентичность фундаментальным и бесповоротным образом.
«Травма», о которой идет речь, – это уничтожение культуры (не как одномоментный, но протяженный во времени процесс), но не как институт или даже опыт, а как коллективная память, форма памяти, которая легла в основу формирования идентичности народа. Существует разница между травмой в том виде, в каком она влияет на отдельных людей, и на культуру. Как культурный процесс, травма опосредована различными формами репрезентации и связана с реформированием коллективной идентичности и переработкой коллективной памяти.
Научные подходы к травме, разработанные до сих пор, на самом деле были искажены мощными, и основанными на здравом смысле представлениями о травме человека. Действительно, можно сказать, что эти общепринятые представления составляют своего рода «обычную теорию травмы», в противовес которой разработан более теоретический рефлексивный подход к травме исторической, культурной. Если есть желание глубже погрузиться в тему, читайте Джефри Александера, Артура Нила, Кая Эриксона.
Эриксен: «под коллективной травмой я подразумеваю удар по основным тканям социальной жизни, который разрушает связи, объединяющие людей и подрывает преобладающее чувство общности. Коллективная травма медленно и даже коварно проникает в сознание тех, кто от нее страдает, поэтому она не обладает свойством внезапности, обычно ассоциируемым с “травмой”. Но все равно это своего рода шок, постепенное осознание того, что сообщество больше не существует как эффективный источник поддержки и что важная часть нашего “я” исчезла... "Мы" больше не существуем как объединенная пара или как взаимосвязанные ячейки более крупного общественного организма».

Продолжаем. Идентичность предполагает культурную привязку. Только в том случае, если шаблонные значения, принятые в коллективе, внезапно смещаются, событию приписывается травматический статус. Именно значения вызывают чувство шока и страха, а не события сами по себе. Дестабилизированы или шокированы смысловые структуры или нет – это не результат какого-то события, а следствие социокультурного процесса. Это результат деятельности человека, успешного внедрения новой системы культурной классификации.
Чтобы травмы проявились на уровне коллектива, социальные кризисы должны стать культурными кризисами. События – это одно, а репрезентации этих событий – совсем другое. Травма не является результатом того, что группа испытывает боль. Это результат острого дискомфорта, проникающего в суть коллективного чувства собственной идентичности.
Разрыв между событием и репрезентацией может быть понят как «процесс травмирования». Коллективы не принимают решения как таковые; скорее, это делают агенты, - люди, транслирующие символические представления, характеристики социальных событий прошлого, настоящего и будущего. Они транслируют эти представления как члены социальной группы. Именно они “решают” представить социальную боль как фундаментальную угрозу их представлению о том, кто они такие и откуда пришли, и куда они хотят пойти. Эти групповые представления можно рассматривать просто как “утверждения” о форме социальной реальности, ее причинах и ответственности за действия, которые их вызывают. Культурное конструирование травмы начинается с такого утверждения. Это заявление о некой фундаментальной травме, восклицание об ужасающей профанации некой священной ценности, повествование об ужасающе разрушительном социальном процессе и требование эмоциональной, институциональной и символической подготовки и восстановления.
Репрезентация травмы зависит от построения убедительной системы культурной классификации. В некотором смысле, это просто рассказ новой истории. Однако в то же время такое повествование представляет собой сложный и поливалентный символический процесс, который является случайным, весьма противоречивым, а иногда и сильно поляризующим. Чтобы убедить более широкую аудиторию в том, что они тоже были травмированы каким-то переживанием или событием, группа носителей должна провести успешную работу по осмыслению. В чем это отражается? В новых религиозных нарративах (разочарование в боге, истории о наказании божьем и проч.), в повседневности (формируются новые правила поведения, положения тела, новый образ жизни и т.д.), в искусстве, в устном народном творчестве.

Запущен телеграм-канал Чувашской биеннале современного искусства. Подписывайтесь!

https://t.me/chuvashbiennale

Всем привет! Я набираю слушателей на курс повышения квалификации «Современное искусство» (72 часа). Хотите разобраться, что это такое, выразить свое возмущение или восхищение, выслушать мои объяснения, записывайтесь. Лекции будут офлайн/онлайн. Стоимость - 6000 рублей. Можете написать мне в личку по всем вопросам @sashoky

Привет! Я продолжу говорить про мою гипотезу травмы, сформировавшей культурные особенности, но не сейчас. Потом. Мои работы занимают все мое время. Но сейчас по дороге с работы домой у меня в голове всплыли две строчки из чувашской песни, происхождение которой мне неведомо: «Эмӗр сакки сарлака, анчах эмӗре кӗске». Я помню в маминой библиотеке была книга с названием «Эмӗр сакки сарлака». Вопрос, который меня мучает, почему скамья? Русский эквивалент - поле (Жизнь прожить - не поле перейти) и оно как пространственная метафора абсолютно понятное. Но почему скамья? Такие вот вопросы мучают меня по дороге домой.

Заговор от порчи пузырем из статьи Е.В. Федотовой "Чувашские народные заговоры: современное состояние". Мне этот текст кажется прекрасным. Перевод в комментариях.
"Вутăш хĕрĕ 77 çул тинĕс тĕпĕнче тупăк ăшĕнче выртать тет.
77 тинĕс уттинче пăхăр ту, çав ту çинче пăхăр пÿрт, пăхăр пÿртре пăхăр тенкел. 77 çул тинĕс тĕпĕнче тупăкра выртакан вутăш хĕрĕ тăрса килсе, пăхăр пÿрте кĕрсе, пăхăр тенкел çине ларса, шăпăр кахри тытса, пуçне ухса, ура тапса каласа ларсан, халăх курса халлансан, çавăн чухне шăпăр пăсси çĕнтерĕ.
77 тинĕс уттинче кĕмĕл ту, çав ту çинче кĕмĕл пÿрт, кĕмĕл пÿртре кĕмĕл тен кел. 77 çул тинĕс тĕпĕнче тупăкра выртакан вутăш хĕрĕ тăрса килсе, кĕмĕл пÿрте кĕрсе, кĕмĕл тенкел çине ларса, шăпăр кахри тытса, пуçне ухса, ура тапса каласа ларсан, халăх курса халлансан, çавăн чухне шăпăр пăсси çĕнтерĕ.
77 тинĕс уттинче ылттăн ту, çав ту çинче ылттăн пÿрт, ылттăн пÿртре ылттăн тенкел. 77 çул тинĕс тĕпĕнче тупăкра выртакан вутăш хĕрĕ тăрса килсе, ылттăн пÿрте кĕрсе, ылттăн тенкел çине ларса, шăпăр кахри тытса, пуçне ухса, ура тапса каласа ларсан, халăх курса халлансан, çавăн чухне шăпăр пăсси çĕнтерĕ".

С детства в книгах я любила читать примечания, сколько в них было интересного. Из примечаний книги Н.И. Ашмарина. Как красиво звучит по-чувашски: "Встреча как душа".