Брежнев, впервые увидев „Тихий Дон“, расстроился, расплакался, стал расспрашивать, кто такие Герасимов и Глебов. И когда ему рассказали, спросил: а почему Глебов не народный артист СССР, а только РСФСР? Надо поправить. Георгадзе, готовь указ. Ну, значит, и поправили. Сделали народным СССР. А когда Брежнев смотрел мои документы, то увидел, что я защищал Москву, и сказал: „А у него только одни медали. Орден Ленина от меня ему“. И мне бабахнули орден Ленина. Два Указа Верховного Совета СССР в один день! Такого не было в истории Советского государства, чтобы одному человеку два указа в один день...

Специфическая особенность актера Петра Глебова в том, что ему противопоказано играть по указке. Глебов обязательно должен знать о своем герое все, чтобы войти в его жизнь. Только тогда Глебов и открывается перед зрителем как первоклассный актер. Эта особенность — менее всего недостаток для артиста-профессионала

Сальери — не какой-нибудь банальный убийца. Он мучился, переживал — и вырастал гигантский трагический образ. И потому нужно было найти достойного актера. Я долго думал и остановил свой выбор на Глебове. Но, когда стал советоваться с друзьями и коллегами, они все подняли меня на смех. У них у всех в сознании Глебов отложился как этакий народный герой Гришка Мелехов, а Сальери — аристократ.

Я же увидел, что, когда Глебова поражает какая-либо мысль, это тут же отражается в его взгляде, на его лице. И вся его физическая структура начинает жить в этом направлении. На площадке не я его, а он меня изматывал репетициями. Играя, он отдавал самого себя на заклание.

Последняя сцена. Моцарт, уже отравленный, уходит, а Сальери смотрит на него через окно, и вдруг... Мы все ошалели!!! У нас на глазах — на лбу Глебова стали появляться капельки пота. Это когда он говорит: „Гений и злодейство — две вещи несовместные“... Мы снимали фильм для телевидения, но, когда его увидели в Госкино, немедленно выкупили для кинематографа

Люди жили, как могли, работали, учились, отстояли Отечество в кровопролитной войне, переносили лишения, экономили на самом необходимом, чтоб хоть как-то поднять детей. Надеялись на лучшее... И вот на старости лет им объявляют, что вся их жизнь — трагическая ошибка и чуть ли не сами они в том виноваты. А чтобы исправить эту якобы ошибку, людей опять ввергают в социальный эксперимент и опять во имя некоего светлого будущего.

Я не политик и не хочу выступать судьей ни нынешнему, ни прошлому режимам, но меня беспокоят нигилизм и нетерпимость: большевики отрицали всю дореволюционную жизнь, демократы — всю доперестроечную. Неужели они не понимают, что за отвергаемой историей стоят людские судьбы? Те, кто перечеркивает прошлое, насаждает ненависть к нему, подкладывают динамит под будущее.

Да, сегодня у нас вроде больше свободы. Но при этом большинство населения страны впало в унизительную нищету. Неужто и впрямь судьба у нас такая — сплошные крайности: если свобода — то анархия и беспредел, если капитализм — то непременно дикий, от которого люди шарахаются...

— Старость не радость, Мася! Хорохорюсь, а силенки сдают.
— Ты что? Телеграммы ведь поздравительные!
— Ты слышишь, как за окном чирикают воробьи и по весне воркуют голуби? Жизнь бьет ключом, а меня теперь уже по голове...
— Брось, Пека, родной! Всего два дня назад ты говорил журналисту, что все утверждают: ты выглядишь гораздо моложе своих лет. Так оно и есть. Ты же говорил...
— Так то для газеты...