Сафонов однажды попросил: возьми меня в полёт на спарке. По ходу сьёмок я не раз поднимал этот самолёт в воздух. Но у меня даже в мыслях не возникало, что кто-то из артистов пожелает слетать. Да и не такое это простое дело допустить в боевой самолёт сугубо гражданского человека. Объясняю ему, а он в ответ: «Да ты пойми, Марк, мне же это для роли надо, а не ради пустого тщеславия». И я его свозил-таки на спарке!

Вечером мы заехали, а утром нас попросили «освободить апартаменты» для немцев из ФРГ. Ну, мне вдвойне стало обидно. Во-первых, худо-бедно, я – фронтовик, победитель, и вынужден уступать место побеждённым. А, во-вторых, ты не поверишь, но это был уже третий случай в моей жизни принудительного выселения… ради немцев!

Я не скандалист, но тогда сильно «закипел». А Сева спокойно так меня урезонил: «Толя, успокойся. Обслуга в этом безобразии неповинна, а немцы – тем более. Они, наверняка, сами испытывают чувство неловкости. Потому что подобная ситуация даже в ГДР, не говоря уже о ФРГ, уверяю тебя, невозможная. Я там три года работал, знаю, что говорю. Тут надо по всей строгости спрашивать с наших больших и тупых чинуш. Только у нас с тобой это вряд ли теперь получится. Так что побереги нервы». И я подумал: а ведь кругом прав Сафонов

При сьёмке любого фильма нужна особенная творческая атмосфера, когда все – от режиссёра до осветителя – одержимы совместной работой… Я давно отстаиваю «актёрский кинематограф» не потому, что сам актёр. Дело в том, что длительное время в кино актёры были чуть ли не статистами. В настоящее время у многих режиссёров актёр стал активным участником создания картины. Для меня это чрезвычайно важно.

Как важно и умение спрятать себя в ткани образа и в то же самое время максимально наполнить роль собой, своей энергетикой, своим багажом. Короче: максимально уйти от себя, чтобы ещё лучше обнаружить себя. Это не игра слов. К такой трансформации стремится каждый из нас. Хоть Жан Габен вроде не изменяется внешне – он всегда всё тот же Габен, – но воспринимаешь его каждый раз по-новому. Следовательно, спросите вы, нужно играть себя? Отвечу: да, когда есть, что играть…

Полного удовлетворения от своей работы я никогда не испытываю. Да его и быть не может. Даже Смоктуновский как-то говорил мне, что не считает своего Гамлета вершиной совершенства. Каждый образ несет в себе загадку. Как для туриста нехоженый маршрут, а для ученика – следующий класс.

Будет работа удачной или нет? Об этом никогда нельзя сказать со всей определённостью… Если мне что-то и удалось в профессии, так это избежать «положительной заштампованности».

Скажем, мой Свиридов в картине «Тишина» (1963, кадр - на фото - ред.) – человек, мягко говоря, очень дурной. К свиридовым я отношусь резко отрицательно, поэтому чувствовал настоящее удовлетворение (я не преувеличиваю), живя его жизнью, оправдывая для себя его поступки, чтобы ярче показать зло. Наверное, тут я вплотную приблизился к тому, что называется творчеством…

Наша кинематографическая жизнь – сплошной экзамен, начиная с утверждение на роль. Тридцать пять исполнителей «пробовалось» на роль Андрея Болконского (и я в том числе), пока не утвердили Вячеслава Тихонова.

Каждый день съемок – тоже экзамен, как полоса с препятствиями. В павильоне, в центре светового пятна, 60 градусов жары, а тебе нужно играть человека, который замерзает или в лютую стужу, наоборот, надо изображать летнюю негу. А дома, с семьёй, из десяти лет я был четыре – это подсчитано, с карандашом в руке. Но так «везёт» далеко не всем. В театральное училище, куда я поступал в победном сорок пятом году, на 45 мест было подано 1700 заявлений. Прошло двадцать пять лет, и на экране осталось пять человек

...небрежно мстил всем, кто когда-то как-то его обидел

Раньше как было? Каждый монарх считал счастьем для себя процитировать писателя. А сейчас выступает Марков и цитирует Брежнева

Я люблю смотреть на себя со стороны. Мне это очень нравится, безумно люблю себя на экране! Это проявилось еще в самом начале, когда Сергей Бодров на этапе монтажа «Каталы» показал мне часть пленки. Сергей спросил: «И как?», а у меня в горле пересохло, и я сказал, как думаю, что мне очень понравилось. Бодров опешил, произнес лишь: «Нахал!», и его я тоже понимаю