— Вы так громко говорите, что семья на первом месте, что в эти слова вериться с трудом, — Анна молчала, ожидая, пока он прожует насаженный на кончик вилки стейк и закончит свое предложение. — Но, фройляйн Ротман, бросьте, не вам с вашим капиталом об этом говорить. Это же просто слова. Подумаете, на что вы действительно готовы ради семьи? Можете не торопиться с ответом.
Он продолжил жевать, она продолжила молчать и глотнула воды, приводя мысли в порядок. Филипп был с ней снисходителен и не знал ее достаточно хорошо, не знал, что из-за семьи она ежедневно сражалась с самой собой. Не будь за ее спиной семьи, все было бы куда проще: ей не пришлось бы смотреть на свои шрамы и слышать мысленный голос, что это отец во всем виноват. Не будь рядом отца, она не пришла бы сюда, отказав Рафаэлю и вытерпев ненависть в глазах любимого человека. Семья была превыше всего, куда выше собственных желаний и собственной боли.
— Я готова на все, Филипп. И для меня это не просто слова.

Черные птицы из детских глаз
Выклюют черным клювом алмаз.
Алмаз унесут в черных когтях,
Оставив в глазах черный угольный страх.

Дыхание Шарлотты постепенно выровнялось, и она медленно расслабила сжимающую галстук руку, опустив голову поверх его идеально белой рубашки. В теле, отделенном от него лишь тонким слоем синего шелка, еще чувствовалось напряжение, будто внутри нее до сих пор шла борьба. Пойманный момент равновесия был настолько хрупким, что Виктор боялся его нарушить. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь на мерном стуке ее сердца. Его пальцы, путаясь в ее волосах, двигались медленно, почти машинально, словно пытались разгадать тайну её мыслей. Тишина накрыла их двоих внезапно, поглотив шум остального мира. Франция с её суетой осталась где-то далеко, в другой реальности.