Человеческая душа — не шкура животного, которая от дубления становится качественнее. Человеческая душа — это сверхчувствительная, трепещущая, хрупкая мембрана. От ударов она мертвеет и покрывается шрамами. И начинает бояться мира.

Посторожи меня, пока я буду спать,
Посторожи меня, чтоб страшное не снилось,
Чтоб было мне легко, чтоб сердце ровно билось,
С тобой, любимый, жить - как по небу ступать.
Ты - добрый ангел мой, и ангелов других
Не жду и не зову. Мне и тебя довольно.
И ночь моя тиха, и белый день мой тих,
И лишь о том, что всё не вечно, думать больно.

Гроза надвигалась. Причудливо разорванные чёрные тучи, пугливо
толпясь и сдвигаясь, как бы прижимались друг к другу — в страхе перед
тем надвигающимся таинством, роковым и могучим, что должно было
произойти в природе.

Что гильзы, фантики и марки,
Значки и прочее добро,
Что все московские подарки!
Билет метро! Билет метро!

Какой подарок мне достался!
По травке мчусь во весь опор.
«Мой папа на метро катался!» –
Кричу, влетая в каждый двор.

И этот маленький билетик
С большой прекрасной буквой «М»,
Не говоря уже о детях,
Был нужен абсолютно всем.

Он так завладевал сердцами,
Как будто здесь, у старых стен,
Мерцал подземными дворцами
Московский метрополитен.

Кем была она? Девочкой маленькой?
Или, может, невестой строгой?
Или женщиной синеглазой,
Зачерпнувшей глазами небо?
Я не видел ее ни разу,
Никогда не встречался с нею,
С той, что синим цветам однажды
Навсегда подарила имя.

Я не знаю, как это было,
Может, где-то в степи весенней,
Утопая в цветах и травах,
Шел пастух со своею дочкой
И сорвал ей цветок на память.
Он сорвал ей цветок на память,
Синий-синий, синее неба,
И, цветок тот подкинув к солнцу,
Озорно закричал: — Лови!-
И поймала цветок девчонка,
А глаза у девчонки синие,
Как цветок, что она поймала,
Или даже еще синей…

Я не знаю, как это было,
Может этой весенней степью
Шёл жених со своей невестой
По тропинке, ведущей к солнцу.
Степь хмелела от жаркой сини,
От весеннего буйства жизни.
И жених в подарок невесте
Сплёл из синих цветов венок.
И надела венок невеста,
А глаза у невесты синие,
Как венок, что она надела
Или даже ещё синей…

Я не знаю как это было.
Может, вовсе не так. Иначе.
Может где-то в степи однажды
Вышла женщина встретить солнце.
И пошла она рядом с солнцем
По горячей траве, босая,
И бежали цветы навстречу,
Чтобы тоже шагать с ней к солнцу.
И она их рвала горстями,
И глаза у нее синели,
Как цветы, что она срывала,
Или даже еще синей…

Я не знаю, как это было.
Я не видел ее ни разу.
Ту, что синим цветам однажды
Навсегда подарила имя.
А ведь кто-то встречался с нею,
Кто-то ласково звал Анютой,
Кто-то даже сравнил с цветами
Дорогие глаза любимой.
Я за тех, кто живет открыто,
Кто любви от людей не прячет
И торжественно, в честь любимых,
Называет цветы и звезды.
Я за этих! Всегда! А ты?

Люди, у которых в голове пусто, всегда живут долго, дольше всех остальных. Они ни о чем не беспокоятся, им всегда хорошо. И поэтому у них нормальное давление и все в порядке с сердцем. Так чего бы не жить сто лет?!

Ты - мое дыхание,
Утро мое ты раннее.
Ты и солнце жгучее
И дожди.
Всю себя измучаю,
Стану я самой лучшею,
По такому случаю
Ты подожди.
По такому случаю
Ты подожди.

Подожди, себя тая,
Самой красивой стану я,
Стану самой умною
И большой.
Сколько лет все думаю:
«Как бы найти звезду мою?»
А звезда - рюкзак на плечи,
И пошел.
А звезда - рюкзак за плечи,
И пошел.

Ты моя мелодия,
Ты - вроде ты и вроде я.
Мой маяк у вечности
На краю.
Спросят люди вновь еще:
«Ну, как ты к нему относишься?»
Я тогда им эту песню
Пропою.
Я тогда им эту песню
Пропою.

Что: ты - мое дыхание,
Утро мое ты раннее.
Ты и солнце жгучее,
И дожди.
Всю себя измучаю,
Стану я самой лучшею,
По такому случаю,
Ты подожди.
По такому случаю,
Ты подожди.

Плохие стали зеркала,
Неверно как-то отражают,
Меня так грубо искажают —
Пародия их просто зла.

Я помню — много лет назад
Получше делать их умели,
И на меня из них смотрели
Мои весёлые глаза,

Фигуры стройный силуэт,
Лицо живое, молодое
И симпатичное такое -
Теперь таких зеркал уж нет.

Хотя с тех пор прошли года,
В себе не чувствую изъянов,
Всё так же полон мыслей, планов,
Душа как прежде молода.

Зеркал же новых злая гладь,
Куда порой смотрю я сдуру,
Какую-то карикатуру
Теперь вдруг стала рисовать.

В жестокой глубине стекла
Почти седой и лысоватый,
В морщинах весь, слегка пузатый...
Плохие стали зеркала!

- Сегодня самый счастливый день в моей жизни, - заявляла она.
- Позавчера ты говорила то же самое.
- Позавчера уже нету. И завтра нету. Есть сегодня. И надо прожить его так, чтобы оно было самым счастливым.

О не лети так, жизнь, слегка замедли шаг.
Другие вон живут, неспешны и подробны.
А я живу — мосты, вокзалы, ипподромы.
Промахивая так, что только свист в ушах

О не лети так жизнь, уже мне много лет.
Позволь перекурить, хотя б вон с тем пьянчужкой.
Не мне, так хоть ему, бедняге, посочуствуй.
Ведь у него, поди, и курева то нет.

О не лети так жизнь, мне важен и пустяк.
Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу.
И пусть я никогда спектакля не увижу,
Зато я буду знать, что был такой спектакль

О не лети так жизнь, я от ветров рябой.
Мне нужно этот мир как следует запомнить.
А если повезет, то даже и заполнить,
Хоть чьи-нибудь глаза хоть сколь-нибудь собой.

О не лети так жизнь, на миг хоть, задержись.
Уж лучше ты меня калечь, пытай, и мучай.
Пусть будет все — тюрьма, болезнь, несчастный случай.
Я все перенесу, но не лети так, жизнь.

Никогда не думайте о худшем,
Думанье о худшем - порча, сглаз.
Думая о худшем, нахлобучим
Худшее, оно - подобно тучам,
Где тревог навязчивых запас,
Наших страхов сборище получим!
Худшее таким путем летучим
Нас находит, думая о нас.

Постоянно думайте о лучшем,
Думанье о лучшем - высший класс!
Мы о лучшем думая озвучим
Лучшее, оно ручьем певучим
И лучом, что не подвластен тучам,
Расколдует порчу, сдует сглаз.
Лучшее таким путем живучим
Нас находит, думая о нас!

На днях я пригласил к себе в кабинет гувернантку моих детей, Юлию Васильевну. Нужно было посчитаться.

— Садитесь, Юлия Васильевна! — сказал я ей. — Давайте посчитаемся. Вам наверное нужны деньги, а вы такая церемонная, что сами не спросите... Ну-с... Договорились мы с вами по тридцати рублей в месяц...

— По сорока...

— Нет, по тридцати... У меня записано... Я всегда платил гувернанткам по тридцати. Ну-с, прожили вы два месяца...

— Два месяца и пять дней...

— Ровно два месяца... У меня так записано. Следует вам, значит, шестьдесят рублей... Вычесть девять воскресений... вы ведь не занимались с Колей по воскресеньям, а гуляли только... да три праздника...

Юлия Васильевна вспыхнула и затеребила оборочку, но... ни слова!..
— Три праздника... Долой, следовательно, двенадцать рублей... Четыре дня Коля был болен и не было занятий... Вы занимались с одной только Варей... Три дня у вас болели зубы, и моя жена позволила вам не заниматься после обеда... Двенадцать и семь — девятнадцать. Вычесть... останется... гм... сорок один рубль... Верно?

Левый глаз Юлии Васильевны покраснел и наполнился влагой. Подбородок ее задрожал. Она нервно закашляла, засморкалась, но — ни слова!..

— Под Новый год вы разбили чайную чашку с блюдечком. Долой два рубля... Чашка стоит дороже, она фамильная, но... бог с вами! Где наше не пропадало? Потом-с, по вашему недосмотру Коля полез на дерево и порвал себе сюртучок... Долой десять... Горничная тоже по вашему недосмотру украла у Вари ботинки. Вы должны за всем смотреть. Вы жалованье получаете. Итак, значит, долой еще пять... Десятого января вы взяли у меня десять рублей...

— Я не брала, — шепнула Юлия Васильевна.

— Но у меня записано!

— Ну, пусть... хорошо.
— Из сорока одного вычесть двадцать семь — останется четырнадцать...

Оба глаза наполнились слезами... На длинном хорошеньком носике выступил пот. Бедная девочка!

— Я раз только брала, — сказала она дрожащим голосом. — Я у вашей супруги взяла три рубля... Больше не брала...

— Да? Ишь ведь, а у меня и не записано! Долой из четырнадцати три, останется одиннадцать... Вот вам ваши деньги, милейшая! Три... три, три... один и один... Получите-с!

И я подал ей одиннадцать рублей... Она взяла и дрожащими пальчиками сунула их в карман.

— Merci, — прошептала она.

Я вскочил и заходил по комнате. Меня охватила злость.

— За что же merci? — спросил я.

— За деньги...

— Но ведь я же вас обобрал, чёрт возьми, ограбил! Водь я украл у вас! За что же merci?
— В других местах мне и вовсе не давали...

— Не давали? И не мудрено! Я пошутил над вами, жестокий урок дал вам... Я отдам вам все ваши восемьдесят! Вон они в конверте для вас приготовлены! Но разве можно быть такой кислятиной? Отчего вы не протестуете? Чего молчите? Разве можно на этом свете не быть зубастой? Разве можно быть такой размазней?

Она кисло улыбнулась, и я прочел на ее лице: «Можно!»

Я попросил у нее прощение за жестокий урок и отдал ей, к великому ее удивлению, все восемьдесят. Она робко замерсикала и вышла... Я поглядел ей вслед и подумал: легко на этом свете быть сильным!

Сколько кукурузы вырастили в Айове в прошлом году. Впихивай в головы людей несгораемую информацию, набивай их под завязку «фактами», так, чтобы их распирало от этих проклятых фактов, но чтобы при этом они считали себя «блестяще информированными». Они почувствуют, будто они думают, у них возникнет ощущение движения, хотя никакого движения и не будет. И тогда они будут счастливы, потому что те факты, которыми их набили, никогда не меняются. Не давай им такие скользкие материи, как философия или социология, которые увязывают вещи воедино.

Вот опять oкно,
Где опять не спят.
Может - пьют винo,
Может - так сидят.
Или просто - рук
Не разнимут двoе.
В каждом доме, друг,
Есть окно такое.

Крик разлук и вcтреч -
Ты, окно в ночи!
Может - сотни свеч,
Может - три cвечи...
Нет и нет уму
Моему - покoя.
И в моем дому
Завелось такое.

Помолись, дрyжок, за бессонный дом,
За окно с огнем!

Что далее. А далее – зима.
Пока пишу, остывшие дома
на кухнях заворачивают кран,
прокладывают вату между рам,
теперь ты домосед и звездочет,
октябрьский воздух в форточку течет,
к зиме, к зиме все движется в умах,
и я гляжу, как за церковным садом
железо крыш на выцветших домах
волнуется, готовясь к снегопадам.

Один человек небольшого роста сказал:

«Я согласен на все, только бы быть капельку повыше».

Только он это сказал, как смотрит - перед ним волшебница. А человек небольшого роста стоит и от страха ничего сказать не может.

«Ну?» - говорит волшебница.

А человек небольшого роста стоит и молчит. Волшебница исчезла.
Тут человек небольшого роста начал плакать и кусать себе ногти.
Сначала на руках ногти сгрыз, а потом на ногах.

Как клен и рябина растут у порога,
Росли у порога Растрелли и Росси,
И мы отличали ампир от барокко,
Как вы в этом возрасте ели от сосен.
Ну что же, что в ложноклассическом стиле
Есть нечто смешное, что в тоге, в тумане
Сгустившемся, глядя на автомобили,
Стоит в простыне полководец, как в бане?
А мы принимаем условность, как данность.
Во-первых, привычка. И нам объяснили
В младенчестве эту веселую странность,
Когда нас за ручку сюда приводили.
И эти могучие медные складки,
Прилипшие к телу, простите, к мундиру,
В таком безупречном ложатся порядке,
Что в детстве внушают доверие к миру,
Стремление к славе. С каких бы мы точек
Ни стали смотреть - все равно загляденье.
Особенно если кружится листочек
И осень, как знамя, стоит в отдаленье.

Улетели листья с тополей —
Повторилась в мире неизбежность…
Не жалей ты листья, не жалей,
А жалей любовь мою и нежность!
Пусть деревья голые стоят,
Не кляни ты шумные метели!
Разве в этом кто-то виноват,
Что с деревьев листья улетели?