Countryhumans Confession

<…>, а Слава... Слава был куда более резок.

Он смотрел на отца — на этого чужого, изменившегося человека с пустыми глазами и тихим голосом, — и внутри него закипала злость. Злость, которую он копил четыре года. Злость за эвакуацию. Злость за обещания, которые не были выполнены. Злость за похоронки. Злость за то, что отец — живой, вот он, стоит на перроне, — но его будто нет. Будто от того Саши Морозова, который успокаивал их в первый день войны, ничего не осталось.

— Приехали, значит, — сказал он, и голос его прозвучал холодно. — Великое возвращение. Четыре года ждали. Ничего так, нормально.

— Слава... — начала Маша, но он не дал ей договорить.

— А ты вообще кто теперь? — он шагнул к отцу, глядя на него снизу вверх — Слава уже почти догнал Сашу по росту. — Ты - наш отец? Или так, проездом? Заглянул на минутку между боями?

— Слава, — тихо сказал Саша. — Я...

Но Слава не слушал. Его прорвало — всё, что копилось годами, выплёскивалось сейчас, на этом перроне, под летним солнцем, в окружении чужих людей.

— Ты обещал! Ты обещал, что не бросишь нас! Ты обещал, что всегда будешь рядом! А потом — раз! — и эвакуация. Потом — пропал без вести. Потом — погиб. Потом — воскрес. Ты знаешь, каково это — получать похоронку на собственного отца? А потом — через месяц — узнавать, что он жив? Знаешь?!

Саша молчал.

— Мы тебя уже похоронили! — голос Славы сорвался на крик. — Дважды! Дважды, ты понимаешь?! А ты стоишь тут как ни в чём не бывало и говоришь «здравствуйте» с голосом, будто ничего не случилось!

И тогда он ударил.

Пощёчина вышла звонкой — Слава вложил в неё всю свою обиду, всю свою боль, всю свою детскую, но уже израненную душу. Голова Саши дёрнулась в сторону. На бледной щеке проступил красный след.

Маша ахнула. Шагнула вперёд, готовая отчитать мальчишку, но Саша остановил её — поднял руку, не глядя.

— Не надо, Марья Георгиевна, — сказал он всё тем же голосом.

— Но Саша!..

— Я сказал — не надо.

Он повернулся к Славе. Посмотрел на него — не с обидой, не с гневом. С пониманием. С тем самым пониманием, которое далось ему слишком дорогой ценой.

— Ты прав, — сказал он. — Я заслужил.

Слава стоял, тяжело дыша. Его бирюзовые глаза блестели от непролитых слёз. Он ждал, что отец разозлится. Ждал, что накричит в ответ. Ждал хоть какой-то реакции. Но Саша просто смотрел на него — устало, спокойно, — и в его серых, выцветших глазах не было ничего, кроме боли. Той самой, которую он никому не показывал.

— Я знаю, что вы прошли через ад, — сказал Саша. — Я знаю, что вы меня ждали. Я знаю, что я не смог быть рядом. Я не прошу прощения — я не имею на это права. Я просто... — он осёкся. Подбирал слова и не находил. — Я просто здесь. Теперь.

Слава ничего не ответил. Развернулся и пошёл прочь — к выходу с перрона, не оглядываясь. Женя проводил его взглядом, потом посмотрел на отца, коротко кивнул — сухо, официально, — и двинулся следом за братом.

Лена осталась.

Она стояла, прижимая к груди медведя, и смотрела на отца. В её зелёных глазах стояли слёзы. Она хотела что-то сказать. Хотела броситься к нему. Хотела обнять. Но не могла. Что-то держало её. Что-то, что сломалось за эти четыре года.

— Папа, — прошептала она.

— Лена, — ответил он.

Больше ничего. Она медленно, будто через силу, подошла к нему. Не обняла. Просто встала рядом. Просто дала понять, что она здесь.

И они пошли к выходу — все вместе: Маша, пытающаяся скрыть слёзы; Эрна, молчаливая и потерянная; Лена, прижимающая медведя; Женя, замкнутый и отстранённый; Слава, ушедший вперёд, подальше от отца. И Саша — замыкающий процессию. Он шёл последним, глядя на своих детей, и чувствовал, как внутри, под маской спокойствия, всё дрожит. Как хочется догнать их, обнять, сказать что-то важное. Но он не знал, что сказать. И не знал, имеют ли его слова теперь хоть какой-то вес.

Атмосфера в кремлёвской квартире не напоминала дом.