Брат соседа юного Аристарха Ярослав наказан. Вчера он залез в строящуюся мансарду и прыгал там по минеральной вате. Поэтому сегодня он чистит вонючую бочку для слива воды. Юный Аристарх тем временем тайно пробрался к нам и собирается пить чай. Вчера он кидался щебёнкой, однако репрессии его задели только вскользь. Ему всего лишь запрещено появляться на нашем участке, но он традиционно рискнул.
Аристарх сидит за столом и, болтая ногами, делится свежими новостями:
— Арослав занимается сантехникой, а я шатаюсь... Моё дело — шататься.

#аристарх

А вот ещё был случай.
Однокурсник мой и сослуживец Курбан Омаров привёл однажды в нашу комнату, которую мы с ним на двоих снимали у Бурячихи, нетребовательную пергидрольную девушку. С тех пор, как я женился, и моя юная жена приехала ко мне в Керчь, Курбан появлялся там нечасто. Но в этот раз он познакомился с очередной блядью, и, вероятно, её совсем некуда было вести, поэтому он привёл её в нашу светёлку и устроил ночевать на соседней солдатской койке. И пристроился сам. На утро мы не обнаружили ни девушки, ни обручального кольца юной жены моей Елены, лежавшего с вечера на столе. Да, когда-то и мы были молоды и беспечны, не то, что сейчас.
Девушка оказалась воровкой на доверии.
Доверчивый Курбан был вне себя. Мало того, что она спиздила кольцо жены его друга, так ещё и ухитрилась не дать ему той ночью, сославшись на внезапные месячные. Не знаю, что его расстроило больше. Тем не менее, он твёрдо решил её разыскать и вернуть похищенное. И однажды удача повернулась к лесу задом, а к Курбану передом – он её словил где-то в городе, схватил крепкой офицерской рукой и потребовал вернуть злополучное кольцо. Девушка выглядела смущённой и подавленной. Она раскаивалась и клялась немедленно исправиться. Она привела Курбана к какому-то дому, вручила ему драгоценный кулёк в доказательство искренности своих намерений и вошла в подъезд. Подъезд оказался проходным, а в кульке лежало грязное тряпьё стыдного свойства типа крепко заношенных трусов. Пергидрольная пронзила пространство проходного подъезда, оборвав его сразу за собой, и исчезла теперь уже навсегда.

Друг мой Павлик жил в Хвалынске в частном доме с толчком во дворе. Туалет был старый, и его никогда не чистили. За зиму в нём намерзала исполинских размеров гора из говна, которая возвышалась над дыркой. Эту гору Павлик с удовлетворением называл "пик Коммунизма". Стихийным антикоммунистом был Павлик, земля ему пухом.

Когда не было социальных сетей.
Лет сорок назад мы сидели с другом Пашкой в беседке на территории детского сада и рассуждали на тему, является ли оскорблением фраза "я ебал гвоздь, на котором висит портрет твоей бабушки".

Сижу в машине возле "Версаля". Подходит мужичок и уже на подходе что-то горячо мне говорит. Я, разумеется, ничего не слышу. Открываю дверь. "...от души, брат! Нуждаюсь в деньгах. Дай, пожалуйста, тридцать семь рублей бомжу!" И, набрав драмы, бьёт себя в грудь кулаком: " На портвейн!.. Портвейна куплю! Дешевого!" Я от такой искренности и точно выверенной суммы протягиваю ему пятьдесят рублей. Он, растрогавшись, говорит: "Хочешь по чуть-чуть? Только он невкусный..." И, размахивая бумажкой, бормоча и покачиваясь, отправляется за портвейном.

Сейчас раздался звонок из прошлого.
Позвонила женщина и говорит:
— 1993-й год, группа "Надармейский суперштаб", Лариса Серкова, помнишь?
— Здравствуй, — говорю, — Лариса. Тебя не забудешь, даже если очень захочешь...

Однажды в 1993 году в нашей жизни с Куряевым появилась женщина-катастрофа Лариса Серкова. Она была скрипачкой в симфоническом оркестре.
Заявила, что без памяти влюбилась в наше творчество (надо сказать, что она всё делает без памяти) и объявила себя нашим директором. Мы опомниться не успели, как согласились.

В какой-то очень короткий отрезок времени она устроила нам в ДК Профсоюзов выступление на разогреве у Маши Распутиной.
Вскоре после этого она решила, что пора покорять Москву.
И мы с ней вдвоём туда поехали. Денег было впритык, и мы сняли у какой-то бабы койку, сказавшись мужем и женой.
Мотались по Москве, с кем-то встречались, я уже не помню. Вечером улеглись вместе в койку... Эта история вообще лишена эротики.

На следующее утро она вскочила, стала устраивать себе какой-то полезный завтрак. У хозяйки не нашлось то ли соли, то ли подсолнечного масла, и Лариса ринулась по соседям.
Хозяйка вяло возражала, но Ларису не собьёшь. Легче броситься под седельный тягач.
Потом мы опять куда-то подались. Был собачий холод, и к вечеру я был совершенно простужен и с температурой.
Приходим ночевать уже довольно поздно, а тем временем соседи уже хозяйке навставляли пиздюлей. И она не нашла ничего лучше, как выставить нас в ночь за дверь.
Можно представить, в какой я был ярости.
Мы пошли ветром гонимые в неизвестном направлении, позвонили из телефона-автомата знакомому тележурналисту – Сергей Агеев, как сейчас помню. Он нам дал адрес офиса своего папы, который держал частное издательство, где числился единственным работником.
Офис оказался обыкновенной частной квартирой в спальном районе, абсолютно пустой. Кроме собственно рабочего стола с креслом и компьютером там из мебели была только табуретка на кухне.
Этот Агеев-старший работал по ночам.
И вот я на табуретке больной просидел всю ночь, раздираемый желанием прикончить этой самой табуреткой Ларису и мыслью сдохнуть самому.
Надо отдать Ларисе должное, она на моё право сидеть на табуретке не покушалась. У нее энергии было как всегда через край, она носилась по квартире и постоянно разговаривала. Профессор был мужик деликатный, поэтому всё обошлось. Нас никуда не выгнали.
На следующий день я заявил Ларисе, что видел в гробу её, Москву, мировую славу и хочу домой. Она купила билеты в спальный вагон.

Вечером мы уехали восвояси.
Первое, что она сделала, зайдя в купе – повалилась на полку и заорала во всё горло от восторга так, что сбежалось полвагона.
Мы приехали в Ульяновск, и я сказал Куряеву, что директор нам не нужен, если он не хочет меня потерять...

И вот эта Лариска сейчас через двадцать лет мне позвонила, сказала, что до сих пор влюблена в наши песни. А мою "Яблоньку" она поёт до сих пор и хочет встретиться. Вероятно, хочет теперь спеть её мне.

Про комсомол.

В него я вступил самым первым в классе. Вернее, нас было двое: я и мой одноклассник Валерка, который, будучи физически весьма крепким семиклассником, по вечерам периодически выходил из дому и нападал на одиноких женщин – прыгал на них сзади в пустынных местах и вцеплялся мёртвой хваткой в сиськи. К счастью, эта его преступная наклонность не получила окончательно патологического развития, поскольку мать, отбывшая к тому времени срок за мошенничество на доверии, упекла его, воспользовавшись связями, в суворовское училище.

Принимали нас в комсомол в здании Засвияжского райкома комсомола, где сейчас расположена районная управа. Помню аудиторию, похожую на класс, только маленький, тусклый свет и стены покрытые грязно-зеленой масляной краской. Больше не помню ничего: о чём меня спрашивали, что я отвечал... Меня приняли в комсомол.

Комсомольцем я был плохим. В жизни меня интересовали только две вещи: дзюдо и музыка. Собраниями пренебрегал, к поручениям относился спустя рукава, в девятом классе схлопотал совместно с несоюзными друзьями годовой неуд по поведению, чем вызвал ярость своего отца – верного коммуниста-ленинца.

Институт мне не прибавил комсомольской сознательности, но там была мощная художественная самодеятельность, и через это меня выбрали в институтский комитет комсомола в культмассовый сектор.

Впрочем, и тут заседаниями я манкировал, массы организовывать мне было лень. Я пел, плясал украинские танцы, сочинял унылые песни про любовь, которые посвящал девушке, в которую был безнадежно влюблён, но выражал свою влюблённость странным образом: например, однажды в институтском буфете разбил об её лоб варёное яйцо. В общем, был инертным, беспринципным и безынициативным.

Был единственный раз, когда я проявил странную принципиальность, во время комсомольского заседания, на которое я почему-то забрёл. Там рассматривался вопрос о рекомендации в компартию нашему однокурснику Диме Красовскому. Я встал и выступил категорически против рекомендации и мотивировал это тем, что тот то ли не дал списать кому-то лекцию, то ли не прикрыл сокурсника, прогулявшего лабораторку, короче, поступил не по-товарищески. Как ни странно, это подействовало, и Дима в тот раз коммунистом не стал. В дальнейшем он подался в священники и теперь даже среди православных слывёт ортодоксом. Тяга к идеологической работе – страшная сила.

А моя комсомольская юность закончилась сама собой. Коммунистическая партия не привлекла совсем. В Красной армии на домогательства батальонного замполита я со слезой ответил, что ещё не чувствую себя достойным высокого звания коммуниста, и он отстал.

Потом комсомол через пару-тройку лет благополучно скончался, а мой комсомольский билет мирно лежит в пачке бесполезных, но памятных документов. И пусть лежит.

Мама и дочь. Дочери лет 17, маме - 47.
Обе недовольны своим возрастом. Мать хочет выглядеть моложе, дочь - старше.
Для достижения результата обе злоупотребляют косметикой, леопардовой мануфактурой и каблуками.

В школе харассмент назывался "пойдём кого-нибудь замацаем".
Однажды наблюдал такую картину.
Два низкорослых восьмиклассника Вовка Портнов и Павлик Денисов на перемене с отчаянной решимостью набросились на исполинскую девицу девятиклассницу Алку Гришутину и повисли на её внушительных сиськах – каждый на одной. Она кружилась на месте, пытаясь их оторвать, а эти двое висели, болтая ногами, как два мопса.

С появлением платёжных карт я совершенно избавился от наличных денег. Без сожаления.
Но всё же мне пришлось об этом однажды горько пожалеть. Потому что я пришёл в страховую компанию "Согласие", которая работала, словно торговка на центральном рынке, сутенёр или наркодилер – исключительно кэшем: в век, когда космические корабли бороздят дно моря Беллинсгаузена. И это усугублялось местонахождением офиса на третьем этаже, куда вела турбовинтовая лестница со ступеньками высотой не менее 30 см, а перила шатались подобно медведю-шатуну. И вот эту лестницу с риском для жизни мне пришлось преодолевать четырежды. Дважды, когда я туда пришёл, выслушал стальную девушку на тему "только нал" и поплёлся в банкомат (ближайший, к слову, находился в километре, а в город нагрянула зима и сделала улицы непроходимыми, как кишечник Иосифа Виссарионовича перед смертью), и ещё дважды, когда я наконец-то через час вернулся с дружественными страховщикам мятыми казначейскими билетами. Было трудно и страшно.
Хотя, может быть, так и нужно – компания-то страховая.

День энергетика.

Звонят два однокурсника. То есть, звонит один, а другой там на заднем плане активно и, судя по доносящимся репликам, беспорядочно принимает участие. Тот, который на заднем плане, в студентах был абсолютным трезвенником. Он участвовал во всех наших беспросветных пьянках, охотно бегал за водкой, хихикал над нашими нетрезвыми выходками, заботливо поддерживал нас, когда мы, интимно клонясь к унитазу, доверяли ему самое сокровенное. Но не пил, даже шампанское и пиво. Таким я его оставил в далёком 1985-м году, таким запомнил, а больше мы и не виделись.
И вот сейчас он в состоянии "иду на грозу" выхватывает трубку у своего приятеля и, борясь с речевым аппаратом, произносит: "А сейчас так: берёшь литр водяры – и ко мне!"

Глупо бегать от судьбы. Каждый человек должен выпить свою норму и в идеале ухитриться растянуть её на всю жизнь.

На площади сидит маленькая бабушка, похожая на старенькую птичку, одетая в какой-то красненький наряд и под собственный аккомпанемент на тамбурине поёт тоненьким голоском новогоднюю песенку на латышском языке. На коленях деревянная плошка для денег. Положили несколько монеток, поздравили с Новым годом. "С Новым годом! С Новым годом!" - отвечает с замечательным прибалтийским акцентом. Хотелось взять её в руки и спрятать за пазуху.

Продираясь сквозь заросли гигантского ядовитого укропа по Псковской области, рассуждали с другом и собутыльником Бузуевым о том, что призывы выйти из зоны комфорта – полная и безоговорочная чушь, которая проистекает скорее всего из неловко однажды сделанного перевода с языка оригинала каким-нибудь доморощенным бизнес-гуру и бурно растиражированная.
Только идиот хочет пребывать на враждебной территории в состоянии постоянного стресса ради достижения успеха.
Смысл не в том, чтобы покидать зону своего комфорта, а в том, чтобы эту зону как можно больше расширить.
И для этого периодически приходится заступать за её границу.

Повесть о принципиальном человеке.

Ульяновский пивной король Михаил Родионов задолжал за выполненную работу некую сумму. Кредитор звонит, наседает, толку – ноль. Встречается со сведующим человеком.
– Пивзавод "Трёхсосенский" не платит. Никак не могу понять причину. Обещают со дня на день, но дело не движется.
– Так, у Родионова железный принцип – не подписывать финансовые документы в состоянии опьянения!.. А пьян он всегда.

Я подозреваю у себя лёгкую степень аутизма.
Любое отклонение от наработанного алгоритма выбивает меня из реальности, и я делаю странные вещи. Однажды, уезжая с работы, я поехал домой туда, где уже не жил целый год – в совершенно противоположную сторону. Уж, не знаю, что меня отвлекло. Как-то раз, выгнав машину из гаража, зачем-то туда вернулся, потом сел за руль, сдал назад мимо широко открытых ворот бокса, где горел свет, и спокойно уехал по своим делам. Часа через два мне позвонил председатель гаражного кооператива и сообщил, что ворота он закрыл, и ключ у него. Я был ему так благодарен, что позже привёз в подарок из Болгарии бутылку ракии "Бургас 66", и этот добрый человек ушёл в запой на две недели. Теперь всякий раз, когда он мне намекает на Болгарию, я опасаюсь, как бы он снова не забухал – так возбуждающее она на него в прошлый раз подействовала.
Давеча я отправился на работу, привычным движением подъехал к воротам, они оказались перегорожены ГАЗелью, внутри двора работал трактор – убирал снег. Немного покрутившись, я припарковал машину прямо на дороге, на всякий случай сложил зеркала, чего никогда не делаю, и отправился в контору. Выйдя часа через четыре уже в сумерках, обнаружил, что у машины горят фары. Оказалось, что я оставил машину с включенным двигателем – садись, кто хочешь, и поезжай, куда хочешь.
Одна радость... вернее, две. Первая – машина была тёплая, и в неё было очень приятно садиться, а вторая – у угонщиков сегодня выходной.

По поводу смерти артиста Евгения Редюка вспомнил.
Все мы по молодости довольно интенсивно пили. Здоровья было много, поводов ещё больше, хотя, зачем искать повод, если хочется выпить...
Мой друг Павлик, достигнув определённой стадии опьянения, принимался отчаянно и безутешно рыдать. Впервые столкнувшись с таким удивительным феноменом, я растерялся, долго и безуспешно его утешал, подсовывал одну за другой стопки с водкой - первейшее средство для успокоения. Всё это привело к ещё большему горю. Наконец, обессиленный, он уснул. Поутру я его спросил, что это было. На что он беззаботно, насколько это возможно сделать с жесточайшего похмелья, махнул рукой: "Это у меня стадия такая. Значит - хватит".
Так вот, у Жени Редюка была такая стадия, когда он срывал с ног носки и ходил босиком как Лев Николаевич Толстой.

В прошлом году масленица была настолько рано, аж в середине февраля, что праздновать её было даже как-то перед зимою неудобно. Поэтому масленичную неделю мы просрали полностью - ни тебе тёщиных вечорок, ни тебе золовкиных посиделок.
Но сделали над собой усилие и поехали-таки к друзьям и собутыльникам Варюхиным с плошкой селёдки и бутылкой первостатейного самогона, чтобы, значит, хоть немного наверстать. Забрались в маршрутку, и тут выяснилось, что наличных нет. Платёжных карт штук пять, а резаной бумаги – ни листочка. За подкладкой наскребли на два билета минус четыре рубля. Ну, делать нечего, думаем, придётся выходить. Уже засобирались, я прикидываю, где поблизости банкомат, тут девушка, сидящая рядом, протягивает нам пять рублей. Такой на меня катарсис накатил, что не продышаться!
А вы говорите, молодёжь у нас плохая.
Но, как сейчас помню, водитель, сука, рубль сдачи зажал. Потерянное поколение!

И снова далёкие ассоциации.
В детстве большую часть жизни мы проводили на улице, полной соблазнов в виде снега – зимой, ручьёв – весной и осенью, всякой восхитительной грязи – летом. Поэтому на моих руках не переводились цыпки – препротивные трещинки, которые болели и чесались одновременно. Мама лечила их глицерином, который приносила с радиолампового завода. Цыпки, смазанные глицерином, по идее должны были бы напрочь отбить до самой смерти от старости всё желание возиться в грязи. Руки драло, я орал: "Подуй!" так, что заглушал звуки радиоточки, которая в нашем доме всегда работала на полную: гимн в полночь, гимн в шесть утра, "Пионерская зорька", радионяни Александр Лифшиц и Александр Левенбук и по пятницам программа "Встреча с песней" с проникновенным ведущим Виктором Татарским.
Так вот, в детстве я думал, что боевую подругу Розы Люксембург звали Клара Цыпкина.
А вспомнил я это в связи с тем, что скоро цисгендерный праздник 23 февраля и неминуемо за ним следует феминистский - 8 марта. И мне очень хотелось бы избежать их оба.

Мама жены моей Елены лет через двадцать встретила тётку, с которой лежала в роддоме. Сразу вспомнили друг друга по имени, нахлынули воспоминания.
– А помнишь, какой-то идиот залез на дерево напротив наших окон?
– Так, это ж мой!.. А давай наших познакомим! У тебя как дочка, не замужем? Умна? Красива? Рукаста?
– Ну, да, красивая. Книжки читает, вяжет.
– У меня Вовка щас досиживат. Ему баба хороша нужна. А она у тебя работяща? А то, нам вот это "ножка на ножку" не надо!

О чём ещё разговаривать со взрослыми детьми, если не о детстве, своём и их, о всяких словечках, выходках и прочих прошлых пустяках. Это та территория, где мы не выглядим глупее их, поскольку не требует от нас каких-то знаний, в которых мы неминуемо от них отстаём, делаемся беспомощными и туповатыми.
Так и в минувшую субботу: внизу топилась баня, мы сидели на нашей мансарде, выпивали, закусывали, болтали о всяком. Я вспоминал, как по-разному нас с братом воспитывали. Мой старший брат - ныне человек не способный ни к какому систематическом труду дольше пары месяцев - в детстве тоже был довольно непоседлив, чем доставлял взрослым массу неудобств. Чуть позже он приобрёл во дворе погремуху "Заводной". Но узнал я об этом сильно позже, потому что мало этим интересовался, а ко мне так и не прилипло ни одно прозвище. Меня пробовали окрестить Губошлёпом за мои выдающиеся губы, которые в своё время здорово перепугали маму, когда она меня впервые увидела в роддоме - нижняя губа полностью прикрывала подбородок, а верхняя - нос и хорошую часть щёк; далее следовали Мамонт и почему-то Мума, но и они не прижились.
Так вот моего братца частенько наказывали разными доступными традиционными способами. Здесь между ним и родителями царило полное взаимопонимание: он выкидывал какой-нибудь фокус, родители тащили его в угол или, если это был отец, брались за ремень, братец начинал каяться и просить прощения уже на подготовительной стадии. Все получали всё, что хотели: его наказывали - он раскаивался - его прощали - он с энтузиазмом брался за старое.
Однажды у брата заболел зуб, и папа повёл его в поликлинику. Не знаю, что там происходило, но через некоторое время папа привёл его назад, выпорол своим старым солдатским ремнём и поволок обратно в больничку. Я, разумно рассудив, что всё может повториться, тут же начал собирать по дому и прятать все орудия, которые можно было бы применить для порки. Я рассовал по разным углам ремни, резиновые шланги для аквариума, драповые пояса от пальто. При малейшем сомнении тащил к бабушке, чтобы она меня этим стукнула Если мне казалось, что предмет годится для порки, - он отправлялся в очередное укромное место. И потом ещё много лет мы извлекали на свет все эти пояса, ремни и хлястики из разных неожиданных щелей.
Со мной дело обстояло сложнее. Я, во-первых, всегда был ленив, в том числе ленился и хулиганить, во-вторых, если уж такое случалось, напрочь отказывался каяться и просить прощения. Первая же порка закончилась тем, что вместо слёз и рёва, которых всегда было в избытке наготове у брата, я послал такие лучи ненависти бедному папе, что он кинул ремень в угол после первого удара, плюнул туда же, и более меня никто никогда не порол. Мама рассказывала, что однажды года в три меня решили поставить в угол. Я молча занял угол, родители, не дождавшись раскаяния, отправились заниматься своими делами, а когда вернулись, обнаружили, что я описался, обкакался и во всём этом мирно уснул. Ну, и кто из нас оказался больше наказан?.. Вот именно!

Всё это, не знаю в который раз, рассказал за дружественным столом. Потом как-то незаметно мы перешли к разным не столь отдалённым событиям. Жена моя мудрая Елена, затуманившись, рассказала, что наш сосед по саду Рома (сам!) пылесит, завершив рассказ риторическим вопросом: "Вы можете себе представить, чтобы ваш отец взялся за пылесос?!" Я попытался вяло сопротивляться, мол, если бы меня попросили взяться за пылесос, то я, конечно же...
"...встал бы в угол, описался, обкакался и уснул," - подвела черту дочь моя Лиза.
Никто меня не знает лучше моей семьи. Даже я сам.

Вообще-то я предполагал, что наши сторожа имеют какой-нибудь отхожий промысел криминального характера. Здесь всё располагает к преступлению: уединённое сонное место на краю города, где с одной стороны громоздятся трубы и градирни ТЭЦ, с другой мирно стоит вода Свияги, а с третьей и четвёртой копошатся садоводы, которых ничто, кроме фитофторы и цен на навоз, не волнует. Да и какой моральный человек в около-тридцатилетнем возрасте возьмётся работать сторожем в садовом товариществе за мизерную зарплату?..
Осведомленный сосед Рома за бутылкой высококлассного самогона, который мне поставляет одна хозяйственная дамочка, высказал предположение, что парни занимаются автоподставами. Они вечно передвигались на подозрительно битых автомобилях, которые часто менялись. Попутно Рома раскрыл тактику и технологию бизнеса и снабдил доклад кое-какими финансовыми выкладками. От него я узнал, что заниматься подставами на дороге, выискивая неопытных и доверчивых водителей, штука довольно рискованная - можно нарваться на неопытного и даже меланхоличного человека, у которого имеются суровые и, не исключено, влиятельные друзья, а также бейсбольная бита под водительским сидением. Поэтому автоподставщики работают с конечным клиентом, то есть выставляют сразу страховые компании. В спектакле помимо прикормленных аварийных комиссаров, ментов, страховых работников участвуют какая-нибудь застрахованная в КАСКО дорогостоящая машина, которую предварительно "наряжают" - заменяют дорогие обвесы на похуже, и машина попроще типа УАЗика-батона, для верности снабжённого кенгурятником. Далее имитруется или, лучше, производится столкновение, составляется карта ДТП, делаются фотографии "мыльницей" пониженной чёткости и всё это предъявляется в страховую компанию. Компания выплачивает тысяч 300-400, из которых примерно половина уходит на оплату услуг должностных лиц, а половина - "честно" заработанные деньги. Правда, и тут бывают случаи производственного травматизма. Сосед Рома рассказал случай, когда водитель УАЗика не рассчитал силу удара, и потерпевшей стороне пришлось месяц ходить в шейном бандаже...
Не знаю, зачем я это всё рассказываю теперь, когда выяснилось, что наши гипотетические автоподставщики (кстати, весьма симпатичные парни, не раз выручавшие меня и других, выталкивая наши машины из сугробов этой экстремально снежной зимой) оказались плантаторами марихуаны.
Хотя, парни энергичные, весёлые – могли успевать и то, и другое.