Сейчас, вроде, вопрос национальной самоидентификации татар не стоит, но в советское время очень многие татары присваивали себе русские имена. С чем это связано, не знаю. То есть, по документам они оставались Батырами или Айгулями, а звали их Борями да Олями.
Вот когда евреи становились Ивановыми или сосед немец Саня Зейферт перед поступлением в военное училище вдруг стал Фадеевым - это было более-менее понятно...
Поэтому в детстве я думал, что татарских женских имён всего три: Резеда, Лилия и Роза.
Классе в десятом страшно удивился, когда узнал, что родной, десять лет знакомый Андрюха Багаутдинов никакой не Андрюха, а Анвир, Алла Мушарапова - Алым, а Римма Камалова - Руммия. Хотя, были исключения. Например, я так же сильно удивился, что одноклассника Ростэма во дворе зовут Ромкой.
Лет пятнадцать назад директором городского парка имени Свердлова (Свердлухи или сейчас Владимирского сада) был Сергей Даниулов. Сергей Закирович Даниулов. Бывший военный, а, стало быть, матерщинник и грубиян. И, разумеется, все его звали - Закирыч. Однажды в здание администрации пришёл высокий крепкий старикан. Вёл себя по-хозяйски, громко. Я спрашиваю:
- А кто это?
- Это дядя Саша же!.. Папа нашего Закирыча.
Ну, ясно-понятно...
Вот когда евреи становились Ивановыми или сосед немец Саня Зейферт перед поступлением в военное училище вдруг стал Фадеевым - это было более-менее понятно...
Поэтому в детстве я думал, что татарских женских имён всего три: Резеда, Лилия и Роза.
Классе в десятом страшно удивился, когда узнал, что родной, десять лет знакомый Андрюха Багаутдинов никакой не Андрюха, а Анвир, Алла Мушарапова - Алым, а Римма Камалова - Руммия. Хотя, были исключения. Например, я так же сильно удивился, что одноклассника Ростэма во дворе зовут Ромкой.
Лет пятнадцать назад директором городского парка имени Свердлова (Свердлухи или сейчас Владимирского сада) был Сергей Даниулов. Сергей Закирович Даниулов. Бывший военный, а, стало быть, матерщинник и грубиян. И, разумеется, все его звали - Закирыч. Однажды в здание администрации пришёл высокий крепкий старикан. Вёл себя по-хозяйски, громко. Я спрашиваю:
- А кто это?
- Это дядя Саша же!.. Папа нашего Закирыча.
Ну, ясно-понятно...
Готовимся обедать. Входит сосед юный Аристарх и объявляет:
— А я только что позавтракал.
Характерным круговым движением гладит живот, подкрепляя свои слова, и продолжает:
— Я, как только просыпаюсь, сразу смотрю мультики.
— То есть, ты не умываешься, не чистишь зубы, не делаешь зарядку?..
— Какая может быть зарядка, если приехал отдыхать!
#аристарх
— А я только что позавтракал.
Характерным круговым движением гладит живот, подкрепляя свои слова, и продолжает:
— Я, как только просыпаюсь, сразу смотрю мультики.
— То есть, ты не умываешься, не чистишь зубы, не делаешь зарядку?..
— Какая может быть зарядка, если приехал отдыхать!
#аристарх
Экзотическое имя соседа юного Аристарха вызывает уважение у наших плотников-строителей и, одновременно, большие трудности в его воспроизведении — Аристарх, Аристократ и Аристофан надёжно смешались в их головах...
Обсуждаем следующий этап работ. Находим разумное решение, я говорю: «Ну, всё. Делаем так». Старый плотник Ирик согласно кивает головой, но, секунду подумав, произносит: «Неизвестно, что на это скажет Кристофор...»
#аристарх
Обсуждаем следующий этап работ. Находим разумное решение, я говорю: «Ну, всё. Делаем так». Старый плотник Ирик согласно кивает головой, но, секунду подумав, произносит: «Неизвестно, что на это скажет Кристофор...»
#аристарх
Сосед юный Аристарх собрался пить чай.
— Я не знаю, что тебе дать к чаю. Тебе можно овсяное печенье?
— А там в составе есть сухое молоко или дрожжи?..
— Сухое молоко.
Аристарх с мрачным удовлетворением покачал головой и предложил:
— В следующий раз купи мне печенье «Юбилейное». Но обязательно посмотри, нет ли там дрожжей и сухого молока.
#аристарх
— Я не знаю, что тебе дать к чаю. Тебе можно овсяное печенье?
— А там в составе есть сухое молоко или дрожжи?..
— Сухое молоко.
Аристарх с мрачным удовлетворением покачал головой и предложил:
— В следующий раз купи мне печенье «Юбилейное». Но обязательно посмотри, нет ли там дрожжей и сухого молока.
#аристарх
Брат соседа юного Аристарха Ярослав наказан. Вчера он залез в строящуюся мансарду и прыгал там по минеральной вате. Поэтому сегодня он чистит вонючую бочку для слива воды. Юный Аристарх тем временем тайно пробрался к нам и собирается пить чай. Вчера он кидался щебёнкой, однако репрессии его задели только вскользь. Ему всего лишь запрещено появляться на нашем участке, но он традиционно рискнул.
Аристарх сидит за столом и, болтая ногами, делится свежими новостями:
— Арослав занимается сантехникой, а я шатаюсь... Моё дело — шататься.
#аристарх
Аристарх сидит за столом и, болтая ногами, делится свежими новостями:
— Арослав занимается сантехникой, а я шатаюсь... Моё дело — шататься.
#аристарх
А вот ещё был случай.
Однокурсник мой и сослуживец Курбан Омаров привёл однажды в нашу комнату, которую мы с ним на двоих снимали у Бурячихи, нетребовательную пергидрольную девушку. С тех пор, как я женился, и моя юная жена приехала ко мне в Керчь, Курбан появлялся там нечасто. Но в этот раз он познакомился с очередной блядью, и, вероятно, её совсем некуда было вести, поэтому он привёл её в нашу светёлку и устроил ночевать на соседней солдатской койке. И пристроился сам. На утро мы не обнаружили ни девушки, ни обручального кольца юной жены моей Елены, лежавшего с вечера на столе. Да, когда-то и мы были молоды и беспечны, не то, что сейчас.
Девушка оказалась воровкой на доверии.
Доверчивый Курбан был вне себя. Мало того, что она спиздила кольцо жены его друга, так ещё и ухитрилась не дать ему той ночью, сославшись на внезапные месячные. Не знаю, что его расстроило больше. Тем не менее, он твёрдо решил её разыскать и вернуть похищенное. И однажды удача повернулась к лесу задом, а к Курбану передом – он её словил где-то в городе, схватил крепкой офицерской рукой и потребовал вернуть злополучное кольцо. Девушка выглядела смущённой и подавленной. Она раскаивалась и клялась немедленно исправиться. Она привела Курбана к какому-то дому, вручила ему драгоценный кулёк в доказательство искренности своих намерений и вошла в подъезд. Подъезд оказался проходным, а в кульке лежало грязное тряпьё стыдного свойства типа крепко заношенных трусов. Пергидрольная пронзила пространство проходного подъезда, оборвав его сразу за собой, и исчезла теперь уже навсегда.
Однокурсник мой и сослуживец Курбан Омаров привёл однажды в нашу комнату, которую мы с ним на двоих снимали у Бурячихи, нетребовательную пергидрольную девушку. С тех пор, как я женился, и моя юная жена приехала ко мне в Керчь, Курбан появлялся там нечасто. Но в этот раз он познакомился с очередной блядью, и, вероятно, её совсем некуда было вести, поэтому он привёл её в нашу светёлку и устроил ночевать на соседней солдатской койке. И пристроился сам. На утро мы не обнаружили ни девушки, ни обручального кольца юной жены моей Елены, лежавшего с вечера на столе. Да, когда-то и мы были молоды и беспечны, не то, что сейчас.
Девушка оказалась воровкой на доверии.
Доверчивый Курбан был вне себя. Мало того, что она спиздила кольцо жены его друга, так ещё и ухитрилась не дать ему той ночью, сославшись на внезапные месячные. Не знаю, что его расстроило больше. Тем не менее, он твёрдо решил её разыскать и вернуть похищенное. И однажды удача повернулась к лесу задом, а к Курбану передом – он её словил где-то в городе, схватил крепкой офицерской рукой и потребовал вернуть злополучное кольцо. Девушка выглядела смущённой и подавленной. Она раскаивалась и клялась немедленно исправиться. Она привела Курбана к какому-то дому, вручила ему драгоценный кулёк в доказательство искренности своих намерений и вошла в подъезд. Подъезд оказался проходным, а в кульке лежало грязное тряпьё стыдного свойства типа крепко заношенных трусов. Пергидрольная пронзила пространство проходного подъезда, оборвав его сразу за собой, и исчезла теперь уже навсегда.
Друг мой Павлик жил в Хвалынске в частном доме с толчком во дворе. Туалет был старый, и его никогда не чистили. За зиму в нём намерзала исполинских размеров гора из говна, которая возвышалась над дыркой. Эту гору Павлик с удовлетворением называл "пик Коммунизма". Стихийным антикоммунистом был Павлик, земля ему пухом.
Когда не было социальных сетей.
Лет сорок назад мы сидели с другом Пашкой в беседке на территории детского сада и рассуждали на тему, является ли оскорблением фраза "я ебал гвоздь, на котором висит портрет твоей бабушки".
Лет сорок назад мы сидели с другом Пашкой в беседке на территории детского сада и рассуждали на тему, является ли оскорблением фраза "я ебал гвоздь, на котором висит портрет твоей бабушки".
Сижу в машине возле "Версаля". Подходит мужичок и уже на подходе что-то горячо мне говорит. Я, разумеется, ничего не слышу. Открываю дверь. "...от души, брат! Нуждаюсь в деньгах. Дай, пожалуйста, тридцать семь рублей бомжу!" И, набрав драмы, бьёт себя в грудь кулаком: " На портвейн!.. Портвейна куплю! Дешевого!" Я от такой искренности и точно выверенной суммы протягиваю ему пятьдесят рублей. Он, растрогавшись, говорит: "Хочешь по чуть-чуть? Только он невкусный..." И, размахивая бумажкой, бормоча и покачиваясь, отправляется за портвейном.
Сейчас раздался звонок из прошлого.
Позвонила женщина и говорит:
— 1993-й год, группа "Надармейский суперштаб", Лариса Серкова, помнишь?
— Здравствуй, — говорю, — Лариса. Тебя не забудешь, даже если очень захочешь...
Однажды в 1993 году в нашей жизни с Куряевым появилась женщина-катастрофа Лариса Серкова. Она была скрипачкой в симфоническом оркестре.
Заявила, что без памяти влюбилась в наше творчество (надо сказать, что она всё делает без памяти) и объявила себя нашим директором. Мы опомниться не успели, как согласились.
В какой-то очень короткий отрезок времени она устроила нам в ДК Профсоюзов выступление на разогреве у Маши Распутиной.
Вскоре после этого она решила, что пора покорять Москву.
И мы с ней вдвоём туда поехали. Денег было впритык, и мы сняли у какой-то бабы койку, сказавшись мужем и женой.
Мотались по Москве, с кем-то встречались, я уже не помню. Вечером улеглись вместе в койку... Эта история вообще лишена эротики.
На следующее утро она вскочила, стала устраивать себе какой-то полезный завтрак. У хозяйки не нашлось то ли соли, то ли подсолнечного масла, и Лариса ринулась по соседям.
Хозяйка вяло возражала, но Ларису не собьёшь. Легче броситься под седельный тягач.
Потом мы опять куда-то подались. Был собачий холод, и к вечеру я был совершенно простужен и с температурой.
Приходим ночевать уже довольно поздно, а тем временем соседи уже хозяйке навставляли пиздюлей. И она не нашла ничего лучше, как выставить нас в ночь за дверь.
Можно представить, в какой я был ярости.
Мы пошли ветром гонимые в неизвестном направлении, позвонили из телефона-автомата знакомому тележурналисту – Сергей Агеев, как сейчас помню. Он нам дал адрес офиса своего папы, который держал частное издательство, где числился единственным работником.
Офис оказался обыкновенной частной квартирой в спальном районе, абсолютно пустой. Кроме собственно рабочего стола с креслом и компьютером там из мебели была только табуретка на кухне.
Этот Агеев-старший работал по ночам.
И вот я на табуретке больной просидел всю ночь, раздираемый желанием прикончить этой самой табуреткой Ларису и мыслью сдохнуть самому.
Надо отдать Ларисе должное, она на моё право сидеть на табуретке не покушалась. У нее энергии было как всегда через край, она носилась по квартире и постоянно разговаривала. Профессор был мужик деликатный, поэтому всё обошлось. Нас никуда не выгнали.
На следующий день я заявил Ларисе, что видел в гробу её, Москву, мировую славу и хочу домой. Она купила билеты в спальный вагон.
Вечером мы уехали восвояси.
Первое, что она сделала, зайдя в купе – повалилась на полку и заорала во всё горло от восторга так, что сбежалось полвагона.
Мы приехали в Ульяновск, и я сказал Куряеву, что директор нам не нужен, если он не хочет меня потерять...
И вот эта Лариска сейчас через двадцать лет мне позвонила, сказала, что до сих пор влюблена в наши песни. А мою "Яблоньку" она поёт до сих пор и хочет встретиться. Вероятно, хочет теперь спеть её мне.
Позвонила женщина и говорит:
— 1993-й год, группа "Надармейский суперштаб", Лариса Серкова, помнишь?
— Здравствуй, — говорю, — Лариса. Тебя не забудешь, даже если очень захочешь...
Однажды в 1993 году в нашей жизни с Куряевым появилась женщина-катастрофа Лариса Серкова. Она была скрипачкой в симфоническом оркестре.
Заявила, что без памяти влюбилась в наше творчество (надо сказать, что она всё делает без памяти) и объявила себя нашим директором. Мы опомниться не успели, как согласились.
В какой-то очень короткий отрезок времени она устроила нам в ДК Профсоюзов выступление на разогреве у Маши Распутиной.
Вскоре после этого она решила, что пора покорять Москву.
И мы с ней вдвоём туда поехали. Денег было впритык, и мы сняли у какой-то бабы койку, сказавшись мужем и женой.
Мотались по Москве, с кем-то встречались, я уже не помню. Вечером улеглись вместе в койку... Эта история вообще лишена эротики.
На следующее утро она вскочила, стала устраивать себе какой-то полезный завтрак. У хозяйки не нашлось то ли соли, то ли подсолнечного масла, и Лариса ринулась по соседям.
Хозяйка вяло возражала, но Ларису не собьёшь. Легче броситься под седельный тягач.
Потом мы опять куда-то подались. Был собачий холод, и к вечеру я был совершенно простужен и с температурой.
Приходим ночевать уже довольно поздно, а тем временем соседи уже хозяйке навставляли пиздюлей. И она не нашла ничего лучше, как выставить нас в ночь за дверь.
Можно представить, в какой я был ярости.
Мы пошли ветром гонимые в неизвестном направлении, позвонили из телефона-автомата знакомому тележурналисту – Сергей Агеев, как сейчас помню. Он нам дал адрес офиса своего папы, который держал частное издательство, где числился единственным работником.
Офис оказался обыкновенной частной квартирой в спальном районе, абсолютно пустой. Кроме собственно рабочего стола с креслом и компьютером там из мебели была только табуретка на кухне.
Этот Агеев-старший работал по ночам.
И вот я на табуретке больной просидел всю ночь, раздираемый желанием прикончить этой самой табуреткой Ларису и мыслью сдохнуть самому.
Надо отдать Ларисе должное, она на моё право сидеть на табуретке не покушалась. У нее энергии было как всегда через край, она носилась по квартире и постоянно разговаривала. Профессор был мужик деликатный, поэтому всё обошлось. Нас никуда не выгнали.
На следующий день я заявил Ларисе, что видел в гробу её, Москву, мировую славу и хочу домой. Она купила билеты в спальный вагон.
Вечером мы уехали восвояси.
Первое, что она сделала, зайдя в купе – повалилась на полку и заорала во всё горло от восторга так, что сбежалось полвагона.
Мы приехали в Ульяновск, и я сказал Куряеву, что директор нам не нужен, если он не хочет меня потерять...
И вот эта Лариска сейчас через двадцать лет мне позвонила, сказала, что до сих пор влюблена в наши песни. А мою "Яблоньку" она поёт до сих пор и хочет встретиться. Вероятно, хочет теперь спеть её мне.
👍2
Про комсомол.
В него я вступил самым первым в классе. Вернее, нас было двое: я и мой одноклассник Валерка, который, будучи физически весьма крепким семиклассником, по вечерам периодически выходил из дому и нападал на одиноких женщин – прыгал на них сзади в пустынных местах и вцеплялся мёртвой хваткой в сиськи. К счастью, эта его преступная наклонность не получила окончательно патологического развития, поскольку мать, отбывшая к тому времени срок за мошенничество на доверии, упекла его, воспользовавшись связями, в суворовское училище.
Принимали нас в комсомол в здании Засвияжского райкома комсомола, где сейчас расположена районная управа. Помню аудиторию, похожую на класс, только маленький, тусклый свет и стены покрытые грязно-зеленой масляной краской. Больше не помню ничего: о чём меня спрашивали, что я отвечал... Меня приняли в комсомол.
Комсомольцем я был плохим. В жизни меня интересовали только две вещи: дзюдо и музыка. Собраниями пренебрегал, к поручениям относился спустя рукава, в девятом классе схлопотал совместно с несоюзными друзьями годовой неуд по поведению, чем вызвал ярость своего отца – верного коммуниста-ленинца.
Институт мне не прибавил комсомольской сознательности, но там была мощная художественная самодеятельность, и через это меня выбрали в институтский комитет комсомола в культмассовый сектор.
Впрочем, и тут заседаниями я манкировал, массы организовывать мне было лень. Я пел, плясал украинские танцы, сочинял унылые песни про любовь, которые посвящал девушке, в которую был безнадежно влюблён, но выражал свою влюблённость странным образом: например, однажды в институтском буфете разбил об её лоб варёное яйцо. В общем, был инертным, беспринципным и безынициативным.
Был единственный раз, когда я проявил странную принципиальность, во время комсомольского заседания, на которое я почему-то забрёл. Там рассматривался вопрос о рекомендации в компартию нашему однокурснику Диме Красовскому. Я встал и выступил категорически против рекомендации и мотивировал это тем, что тот то ли не дал списать кому-то лекцию, то ли не прикрыл сокурсника, прогулявшего лабораторку, короче, поступил не по-товарищески. Как ни странно, это подействовало, и Дима в тот раз коммунистом не стал. В дальнейшем он подался в священники и теперь даже среди православных слывёт ортодоксом. Тяга к идеологической работе – страшная сила.
А моя комсомольская юность закончилась сама собой. Коммунистическая партия не привлекла совсем. В Красной армии на домогательства батальонного замполита я со слезой ответил, что ещё не чувствую себя достойным высокого звания коммуниста, и он отстал.
Потом комсомол через пару-тройку лет благополучно скончался, а мой комсомольский билет мирно лежит в пачке бесполезных, но памятных документов. И пусть лежит.
В него я вступил самым первым в классе. Вернее, нас было двое: я и мой одноклассник Валерка, который, будучи физически весьма крепким семиклассником, по вечерам периодически выходил из дому и нападал на одиноких женщин – прыгал на них сзади в пустынных местах и вцеплялся мёртвой хваткой в сиськи. К счастью, эта его преступная наклонность не получила окончательно патологического развития, поскольку мать, отбывшая к тому времени срок за мошенничество на доверии, упекла его, воспользовавшись связями, в суворовское училище.
Принимали нас в комсомол в здании Засвияжского райкома комсомола, где сейчас расположена районная управа. Помню аудиторию, похожую на класс, только маленький, тусклый свет и стены покрытые грязно-зеленой масляной краской. Больше не помню ничего: о чём меня спрашивали, что я отвечал... Меня приняли в комсомол.
Комсомольцем я был плохим. В жизни меня интересовали только две вещи: дзюдо и музыка. Собраниями пренебрегал, к поручениям относился спустя рукава, в девятом классе схлопотал совместно с несоюзными друзьями годовой неуд по поведению, чем вызвал ярость своего отца – верного коммуниста-ленинца.
Институт мне не прибавил комсомольской сознательности, но там была мощная художественная самодеятельность, и через это меня выбрали в институтский комитет комсомола в культмассовый сектор.
Впрочем, и тут заседаниями я манкировал, массы организовывать мне было лень. Я пел, плясал украинские танцы, сочинял унылые песни про любовь, которые посвящал девушке, в которую был безнадежно влюблён, но выражал свою влюблённость странным образом: например, однажды в институтском буфете разбил об её лоб варёное яйцо. В общем, был инертным, беспринципным и безынициативным.
Был единственный раз, когда я проявил странную принципиальность, во время комсомольского заседания, на которое я почему-то забрёл. Там рассматривался вопрос о рекомендации в компартию нашему однокурснику Диме Красовскому. Я встал и выступил категорически против рекомендации и мотивировал это тем, что тот то ли не дал списать кому-то лекцию, то ли не прикрыл сокурсника, прогулявшего лабораторку, короче, поступил не по-товарищески. Как ни странно, это подействовало, и Дима в тот раз коммунистом не стал. В дальнейшем он подался в священники и теперь даже среди православных слывёт ортодоксом. Тяга к идеологической работе – страшная сила.
А моя комсомольская юность закончилась сама собой. Коммунистическая партия не привлекла совсем. В Красной армии на домогательства батальонного замполита я со слезой ответил, что ещё не чувствую себя достойным высокого звания коммуниста, и он отстал.
Потом комсомол через пару-тройку лет благополучно скончался, а мой комсомольский билет мирно лежит в пачке бесполезных, но памятных документов. И пусть лежит.
Мама и дочь. Дочери лет 17, маме - 47.
Обе недовольны своим возрастом. Мать хочет выглядеть моложе, дочь - старше.
Для достижения результата обе злоупотребляют косметикой, леопардовой мануфактурой и каблуками.
Обе недовольны своим возрастом. Мать хочет выглядеть моложе, дочь - старше.
Для достижения результата обе злоупотребляют косметикой, леопардовой мануфактурой и каблуками.
В школе харассмент назывался "пойдём кого-нибудь замацаем".
Однажды наблюдал такую картину.
Два низкорослых восьмиклассника Вовка Портнов и Павлик Денисов на перемене с отчаянной решимостью набросились на исполинскую девицу девятиклассницу Алку Гришутину и повисли на её внушительных сиськах – каждый на одной. Она кружилась на месте, пытаясь их оторвать, а эти двое висели, болтая ногами, как два мопса.
Однажды наблюдал такую картину.
Два низкорослых восьмиклассника Вовка Портнов и Павлик Денисов на перемене с отчаянной решимостью набросились на исполинскую девицу девятиклассницу Алку Гришутину и повисли на её внушительных сиськах – каждый на одной. Она кружилась на месте, пытаясь их оторвать, а эти двое висели, болтая ногами, как два мопса.
С появлением платёжных карт я совершенно избавился от наличных денег. Без сожаления.
Но всё же мне пришлось об этом однажды горько пожалеть. Потому что я пришёл в страховую компанию "Согласие", которая работала, словно торговка на центральном рынке, сутенёр или наркодилер – исключительно кэшем: в век, когда космические корабли бороздят дно моря Беллинсгаузена. И это усугублялось местонахождением офиса на третьем этаже, куда вела турбовинтовая лестница со ступеньками высотой не менее 30 см, а перила шатались подобно медведю-шатуну. И вот эту лестницу с риском для жизни мне пришлось преодолевать четырежды. Дважды, когда я туда пришёл, выслушал стальную девушку на тему "только нал" и поплёлся в банкомат (ближайший, к слову, находился в километре, а в город нагрянула зима и сделала улицы непроходимыми, как кишечник Иосифа Виссарионовича перед смертью), и ещё дважды, когда я наконец-то через час вернулся с дружественными страховщикам мятыми казначейскими билетами. Было трудно и страшно.
Хотя, может быть, так и нужно – компания-то страховая.
Но всё же мне пришлось об этом однажды горько пожалеть. Потому что я пришёл в страховую компанию "Согласие", которая работала, словно торговка на центральном рынке, сутенёр или наркодилер – исключительно кэшем: в век, когда космические корабли бороздят дно моря Беллинсгаузена. И это усугублялось местонахождением офиса на третьем этаже, куда вела турбовинтовая лестница со ступеньками высотой не менее 30 см, а перила шатались подобно медведю-шатуну. И вот эту лестницу с риском для жизни мне пришлось преодолевать четырежды. Дважды, когда я туда пришёл, выслушал стальную девушку на тему "только нал" и поплёлся в банкомат (ближайший, к слову, находился в километре, а в город нагрянула зима и сделала улицы непроходимыми, как кишечник Иосифа Виссарионовича перед смертью), и ещё дважды, когда я наконец-то через час вернулся с дружественными страховщикам мятыми казначейскими билетами. Было трудно и страшно.
Хотя, может быть, так и нужно – компания-то страховая.
День энергетика.
Звонят два однокурсника. То есть, звонит один, а другой там на заднем плане активно и, судя по доносящимся репликам, беспорядочно принимает участие. Тот, который на заднем плане, в студентах был абсолютным трезвенником. Он участвовал во всех наших беспросветных пьянках, охотно бегал за водкой, хихикал над нашими нетрезвыми выходками, заботливо поддерживал нас, когда мы, интимно клонясь к унитазу, доверяли ему самое сокровенное. Но не пил, даже шампанское и пиво. Таким я его оставил в далёком 1985-м году, таким запомнил, а больше мы и не виделись.
И вот сейчас он в состоянии "иду на грозу" выхватывает трубку у своего приятеля и, борясь с речевым аппаратом, произносит: "А сейчас так: берёшь литр водяры – и ко мне!"
Глупо бегать от судьбы. Каждый человек должен выпить свою норму и в идеале ухитриться растянуть её на всю жизнь.
Звонят два однокурсника. То есть, звонит один, а другой там на заднем плане активно и, судя по доносящимся репликам, беспорядочно принимает участие. Тот, который на заднем плане, в студентах был абсолютным трезвенником. Он участвовал во всех наших беспросветных пьянках, охотно бегал за водкой, хихикал над нашими нетрезвыми выходками, заботливо поддерживал нас, когда мы, интимно клонясь к унитазу, доверяли ему самое сокровенное. Но не пил, даже шампанское и пиво. Таким я его оставил в далёком 1985-м году, таким запомнил, а больше мы и не виделись.
И вот сейчас он в состоянии "иду на грозу" выхватывает трубку у своего приятеля и, борясь с речевым аппаратом, произносит: "А сейчас так: берёшь литр водяры – и ко мне!"
Глупо бегать от судьбы. Каждый человек должен выпить свою норму и в идеале ухитриться растянуть её на всю жизнь.