Читательский дневик за май
или Продолжаем прятаться в книжки и как же удобно иметь свой книжный под это занятие

Змея. Стиг Дагерман
Одна из самых необычных для меня книг о второй мировой войне, где никто не воюет в прямом смысле, но все сражаются со страхом, отчаянием, безнадежностью (а скорее даже не сражаются, а вязнут и тонут в них).

Счастье с книжкой. История одной книгоголички. Бьянка Питцорно
Альтернативная версия «Камастуры книжника» Александра Гениса*. Не сошлись с Бьянкой по авторам, всё таки где я, а где детство в Италии. Но счастье, что способы любить книги одинаковы, независимо от языка.

25 августа. Мемориал* и Софья Касьян
Недобрая и несправедливая история для детей про нашу и вашу свободу. Про участников демонстрации 25 августа 1968 года — кто эти семеро и зачем оказались на красной площади.

Тайна месье Каротта. Анна Красильщик
Продолжение любимой «Уналашки», комментариев нет, просто очень люблю и хочу дружить с главным героем Марковкиным.

Где. Повесть о второй карабахской войне. Коля Степанян
Ну это, честно говоря, одна из лучших книг года — всё ещё не могу понять, почему. Никакого антивоенного пафоса, никакой глубокой правды о давнем конфликте. Простой язык и простые ребята в непростом мире, который их не заслужил.

Женщины, о которых думаю ночами. Миа Канкимяки
Сборник о храбрых женщинах, которые делали то, о чём всегда мечтали. Даже если это не совпадало с представлениями общества (а оно почему-то всегда не совпадает, блин!)

Триумф домашних тапочек. Паскаль Брюкнер
Начиналось эссе как интересный взгляд на послековидную жизнь, где нас наконец-то попустило и мы разрешили себе быть расслабленными и перенести всю деятельность на территорию дома, а закончилось каким-то осуждениями как-будто (?). Не советую

Якутское кино. Путь самоопределения. Владимир Кочарян
Быстренький очерк о феномене якутского кино (а в чем феномен — узнаете из книжки), где выяснилось, что самые яркие фильмы из Якутии — в жанре хоррора.

Всем Иран. Парадоксы жизни в автократии под санкциями. Никита Смагин*
Подглядела у Юры, пошла читать тоже — про двойные стандарты в соблюдении законов в Иране. Иногда хотелось думать: ой да чего мы там не знаем. Удивила невероятная смелость иранцев, которые даже в таких условиях выходят на протесты.

Третья месть Робера Путифара. Жан-Клод Мурлева
Трогательная (как и всё, что я читала у Мурлева) история о ребёнке, пережившем буллинг, и выросшем во взрослого, который вынужден это разгребать. Забавно и печально одновременно, а герой напоминает героев Бакмана в лучшем смысле.

*признаны иноагентами Минюстом, но очень уважаемы создательницей канала

вчера и сегодня в Казани на фестивале Смены

ехали на поезде, я — в сопровождении Сигрид Унсет, у меня с этой книгой смешная история

в Йозефе Кнехте для меня обычный запрос: «есть ли что-то про моих скандинавских женщин?»

как то после такого на меня выпала книга про Сигрид Унсет, я про неё ничего не знала, но заинтересовалась её писательством и правозащитой

буквально через пару дней на меня выпрыгнула её книга «Кристин, дочь Лавранса» при разборе мешков с букинистикой

дальше (естественно) было не просто:
- оказалось, что это один том из двух
- нашла через авито второй
выяснилось, что их должно было быть три, но издательство закрылось раньше, чем издало третий
- в аудио (я обычно сочетаю) нашлись тома первый и третий, ровно когда я начала читать второй
- в итоге третий том в бумаге я купила за 85(!) рублей на озоне в современном издании азбуки классики…
- но теперь меня бесит, что все три книги будут не из одной серии и я хочу продать-раздать все, чтобы купить уже человеческого вида сборник, где все три книги в одном томе

капитализм опять победил

но книга очень хороша — средневековая семейная сага о судьбе женщины в Норвегии четырнадцатого века

читательский дневник за июнь
или как хорошо увлечься длинной историей

В июне сладенько читалось в поездах и самолетах, а в первой половине вообще можно было присесть на лавочке под деревом и не бежать от дождя. Поэтому кроме большой средневековой саги удалось прочитать ещё что-то.

Вьюрки. Дарья Бобылёва
Ультра-летнее чтение, где весь сюжет замкнут в дачном посёлке. Замкнут в буквальном смысле, потому что однажды дачники не обнаружили выезд, да так и остались во Вьюрках. А заодно задержалось и лето, которое длилось и длилось и длилось — в лучших традициях Мидсоммара. Естественно, не обошлось без аномалий в духе Гравити Фолз, но в декорациях Подмосковья.

Счастье. Набоков в Берлине летом 1926 года. Вячеслав Курицын
Крошка-книжка про одно из самых благостных лет в жизни Набокова. Мне всегда казалось, что он прямо не любил Берлин, но оказалось — не всегда. Этим летом он полон сил, беззаботен, да, без денег, но отлично проводит время с учениками, пока Вера лечится на водах. Книжка о том, как можно радоваться солнцу, озеру, теннису и влюбленности, даже сквозь чувство надвигающейся беды.

Кристин, дочь Лавранса. Сигрид Унсет
Ужасно увлекательная сага, умело стилизованная под средневековую Норвегию. Если кратко: все грешат и потом раскаиваются. Но здесь мне по-новому открылась тема материнства (это во времена-то, когда у всех по 10 детей), а ещё принятия своего однажды сделанного выбора — большое умение не отступиться от него, даже когда кажется, что продолжать невозможно. Ну и как можно было догадаться по названию — в книге много женской силы, но не разрушающей, а создающей мир вокруг себя.

Птицы, искусство, жизнь: год наблюдений. Кио Маклир
Июльский выбор нашего природного книжного клуба. Хотела книжку про птиц, но получила книгу про замедление, наблюдательность, усидчивость и любопытство. Про то, что мы утрачиваем в городской жизни и можем себе по-немногу возвращать — например (как один из путей), занимаясь наблюдением за птицами.

1947. Год, в который всё началось. Элисабет Осбринк
Зарисовка в лучших традициях Иллиеса о первом годе условной послевоенной нормальности. Но нормальность оказывается картонной, потому что фашизм никуда не исчез, а прорастает с новой силой в Швеции, евреи все ещё никак не могут получить своё государство, а права женщин всё ещё нарушаются даже в самых прогрессивных странах. Из нашей оптики читать ещё страшнее, потому что спустя 80 лет мы всё ещё многое не решили.