«Наутро было утро, а я был еще жив. Может, роман напишу, подумал я. А потом и написал»

16 августа был день рождения у Чарльза Буковски, а у меня совсем не было времени о нем написать.

Десять лет назад я прочитала «Хлеб с ветчиной» и подумала, что это самая честная книга из всех, что я читала. Спустя годы, я бы сказала, так оно и остается. Это грязный реализм, литература «ни о чем», роман-воспитание (Флобер крутится в гробу) и история, показывающая, что вот так — тоже бывает. Мне было пятнадцать, и все, что я у него вычитала, казалось истиной. Тогда я поняла, что мир работает именно так: и прочитала все остальные его романы.

Чарльз Буковски, фактически не признанный при жизни (только лишь к концу), пятнадцать лет работал на почте, беспросветно пил и кое-что понимал в человеческих отношениях. Он получал столько отказов от издателей, что, честно, сдался бы любой. Но не он. И это не про силу духа, не про стойкость и решительность. Не писать он не мог.

И иногда — очень, очень редко, он все же показывал, кем был на самом деле. Я часто слышала, что критики называют его одним из самых великих романтиков двадцатого века. Подумать только, это о человеке, девяносто процентов книг которого составляют описание женских ног, бутылок виски и рассказов о том, как он ненавидит работать на почте. Чарли Буковски придумал автофикшн.

«Если у вас почти не осталось души и вам об этом известно, значит, душа у вас еще есть»

«Глаза у меня были голубые, а туфли старые, и никто меня не любил»

«Мы все умрем, все мы, что за цирк! Одно только это должно заставить нас любить друг друга, но это не так. Нас пугают и сбивают с ног мелочи, нас пожирает пустота»

Он вырос на Флобере, Толстом и Достоевском, он даже не пытался кому-то понравиться, большую часть жизни провел в нищите, и все равно стал одним из самых значимых писателей в истории американской литературы. Он — исключение, обычно так не работает. Был ли он талантлив или был простым ремесленником, пытающимся оттачивать писательское мастерство? Критики ни к чему не пришли. Для меня он — один из самых великих, кого читала.

Письмо о снятии с продаж «120 дней Содома» де Сада.

Ну хорошо) спасибо за выбор книжки на вечер) как раз давно собиралась купить

Понимаете ли, даже Маркиз де Сад не пожелал бы себе той порки, которая происходит сейчас в издательском деле

Игра слов подарили сертификат за мероприятия на фестивале, вот еле тащу 👀

лучше бы деньгами)

доброе утро

«Так устроен мир. И это ужасно грустно. Посмотрите»

Если подумать, главная тема всего Воннегута — одиночество. Он возвращается к ней постоянно, неважно, ведется ли разговор о вселенском детерминизме, галапагосских островах или о разведчике, вынужденном работать на зло во имя победы добра. Не знаю, возможно ли написать что-то в действительности новое (давайте-как вообще дадим определение слову «новый»), наверное, нет, но возможно придумать иную форму, чтобы говорить о том, о чем говорили издавна.

Одиночество у Воннегута — не просто эмоция, а фундаментальное условие существования человека в абсурдной вселенной. Инопланетяне — не вид с другой планеты, а метафора Другого, Чужого, непознаваемой части нас самих и нашего одиночества. Космос — метафора бесконечности, абсурда и снова одиночества — всего человеческого существования.

«Сирены Титана» и «Бойня №5» — про космический детерминизм, инопланетян и нелинейность времени. Помимо прочего, их относят к научной фантастике, что, конечно, не совсем правда. Постмодернисты "перезагрузили" не только жанры, но и саму функцию письма — рассказ об инопланетянах перестал быть таковым, теперь это история не про них, а про нас. В этих двух книгах герои не имеют абсолютно никакого контроля, это одиночество самого высокого порядка. Ты один в пустом, безразличном космосе, где даже твоя судьба тебе не принадлежит. Одиночество перед лицом бессмысленного механизма мироздания. Одиночество вселенского масштаба.

В «Галапагосах» одиночество преодолевается регрессией всего человечества, которое деволюционирует, «спасаясь» от собственного разума. Все проблемы в мире, говорит Воннегут, от того, что мы слишком много думаем. Решение найдено: одиночество целого вида, они больше не страдают, но и не мыслят, не любят, не творят. Они просто есть. Одиночество побеждено — ценой утраты всего человеческого.

Здесь не о пришельцах и не о войне. В центре — всегда человек, который, оказавшись запертым в этом вселенском хаосе, технологическом безумии или социальном коллапсе, испытывает первобытный, непреодолимый ужас одиночества.

Старо как мир. Но форма, в которой этот диалог разворачивается — уникальна. О ней в следующий раз.

Надеюсь, все готовы кричать о Волхве)

Диалог о вечном-бесконечном у постмодернистов не меняется, не дает ничего нового, но форма — да. Больше никаких томных цитат, длительных размышлений о смысле жизни, вся информация — в диалогах. Краткий пересказ книги умещается в одно предложение. О самом важном всегда коротко, без акцентов. Космический детерминизм, обожаемый Воннегутом, в двадцатом веке плотно случился не только в литературе, но и в философии, физике, математике. Увлеклись так, что мир немножечко сошел с ума. Пришлось научиться говорить проще.

Называемый критиками «низкосортным» жанр научной фантастики резко поднимается и становится чуть не одним из ключевых, где ведется диалог о волнующем. Парадигма меняется резко, очень резко: мировые войны, великая депрессия, век джаза — сменяется разговором о технологиях, возможном будущем, где все это — лишь инструменты, взывающие к тому самому бесконечно-вечному. Кто мы на самом деле? Где мы? Откуда взялись? Что ждет нас дальше? Пиши Воннегут свои книги на пару десятилетий раньше, остался бы, в лучшем случае, немного двинутым писателем-фантастом. Но он знал, что уже прекрасно попадает в повестку.
Совмещая и рефлексию войны, и прогрессирующее технологическое будущее, как я и говорила, в центре остается человек. Потому это интересно, потому волнующе, потому важно.

«Механическое пианино» (1952) — первый роман Курта Воннегута. Здраво назвать его антиутопией, но, как принято, не слишком оторванной от реальности. В дивном-новом-мире-американской-версии ручной труд заменен машинами, чтобы у людей была возможность развиваться духовно, заниматься тем, чем действительно хочется. Утопия рушится огромным количеством экзистенциальных вопросов: что делает человека человеком в мире, где его труд и умения больше не нужны? Главный герой, дитя системы, созданной словно бы специально для него, начинает чувствовать фальшь. Его бунт — квинтэссенция воннегутовской иронии. Все — насмешка, но без нее донести смысл невозможно.

Завтра тестируем открытие второго книжного)
Приходите!!🥰

Тетя отказала мне дважды) а третий отказ я не вынесу хахахахах

Но есть и плохие новости: в реестр террористов и экстремистов внесли Дмитрия Протопопова, Павла Иванова и Артема Вахляева из Individuum и Popcorn. Никаких приличных слов комментировать это нет. Любимым издательствам — ничего кроме слов поддержки.

Капельку хороших новостей: Common Place наконец-то переиздали Мохова 🥰

Вот уже пару лет как, после экзистенциального августа, в начале сентября, взяв с собой Камю, на неделю уезжаю в Благовещенск, в командировку — там в это время уже холодно и мне нравится говорить себе, что этот холод отлично проветривает голову. Так совпадало, что всегда убегала. Командировка удобно выпадала на что-то, с чем не хотелось разбираться, и я сваливала, говоря себе, что прекрасный момент на подумать. Там, к слову, всегда плохо думалось. Сутки в поезде читала Камю, бродила по окрестностям в ночи, завтракала, чего не делаю обычно, постоянно куда-то бежала, работала, плакала в туалете ресторана после трех дней интенсивной работы, которая похожа на шумную, не заканчивающуюся вечеринку, а потом снова сутки в поезде — снова Камю, и понять заодно, чего же мы чувствуем, отчего убегали, а главное, зачем все это. Это была случайная традиция, которая мне даже не нравилась.

А в этот раз с собой будет Воннегут, потому что никого другого мне больше не хочется. К счастью, он написал много — мне хватит на какое-то время. Да и никаких побегов, к тому же. Наоборот, последняя точка, после которой только замедляться. Все окрашено в другие цвета, без серой меланхолии, бессмысленной скорби, все просто. Никаких скитаний. Терзания — о другом. Книга в поездку — про главное, а не про образы. Теплая кофта, чтобы не мерзнуть, потому что томные жертвы нам ни к чему.

Усталые огни ночных станций, поработать, и снова огни. Это будет мучительно долго. Оказывается, интереснее всего — не сбегать, а возвращаться.

В субботу, 20 сентября, обсуждаем «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса.

«Сто лет одиночества» — уникальный в своем роде роман. История городка Макондо, рассказанная с момента основания и до его полного уничтожения. История семьи Буэндиа — описанная в тех же категориях. В первую очередь — история всего человечества — наполненная трагедиями, разочарованием и безграничным счастьем.

Маркес запутает своего читателя в именах, сведет с ума магическим реализмом, расскажет до боли пронзительную историю семьи, которая, как и полагается, несчастлива по-своему. А потом все закончится: резко и быстро, после долгих долгих лет скитаний и беспокойства, загнанности и метаний. Без иллюзий, без лишнего шума — ибо тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды.

Без рокота и дребезжания, слегка затаив дыхание, немного шепотом, потому что о важном — только так, — поговорим о великой книге и великом авторе.

Стоимость участия: 500 ₽

📝 Запись ведется под постом

«А я — лишь части часть, которая была
В начале всей той Тьмы, что свет произвела»

Все с ног на голову. Хорошие ребята притворяются плохими во имя добра, плохие — хорошими во имя добра, — уже своего. Правды не существует, одна лишь пропаганда. Нет хороших, нет плохих; нет границ, нет совести, нет жизни. Писатель Говард Кэмпбелл вынужден выдавать себя за ярого нациста. Не только, чтобы выжить, — его высокие цели мне пока не известны, но, полагаю, все просто — их нет.

Неожиданно реалистичный роман Воннегута. Безумие здесь — не элемент игры, не хитрый прием и даже не насмешка. Здесь оно реальное, страшное, существующее. Хотелось бы сказать, безумие, оставшееся в прошлом, но нет. В чем-то вроде предисловия Воннегут пишет, что нужно очень осторожно выбирать маски, которые мы носим, ведь они определяют нас куда больше, чем звонкий голосок в глубине души, говорящий «вообще-то, я хороший человек».

Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

Кто здесь дьявол? Если Кэмпбелл служил злу, чтобы в конечном итоге явить добро — есть ли разница? Он не просто притворяется нацистом, он становится лучшим, самым убедительным и ярым. На деле же его просто не существует. Для всего мира он — преступник, для бывших своих — выброшенный мусор. Первоначальная личность стерта, похоронена за маской, убедительной и гораздо более реальной, чем все остальное.

Лейтмотив прост: а насколько прочна моя собственная мораль? И существует ли она воообще? Что останется от нас, если мы будем вынуждены годами играть роль, противную нашей сути? Маска не скрывает лицо — она его формирует.

Я знаю спойлер, конечно же. Я знала, чем все закончится, еще до того, как открыла первую страницу. Сейчас я думаю, что таким и должен быть финал. Интересно, как я буду думать дальше.

"Матерь тьма"