С издательством Индивидуум у меня особые отношения: от ненависти до любви прошло примерно шесть-семь книг. Среди них и страшно попсовая на первый взгляд «Все страньше и страньше»Хиггса, ставшая удивительным приключением в мир открытий 20-го века, и «История смерти» Мохова, и «Время потерь» Шрайбера, и «Мальчики, вы звери» Тимофеевой, и биография Камю, конечно же, которой у меня все еще нет

Они проделали огромный путь и полноправно стали ребятами, чьи книги я очень сильно жду. Из ближайших новинок — «Очарование мультивселенной», — о ней я уже писала и жду второй год, и вторая — о которой в двух словах прямо сейчас.

Книга «Бомба. Как ядерное оружие изменило мир» научного журналиста Марка Волвертона исследует ту часть нашей повседневности, о которой, по большому счету, принято только шутить и иногда видеть в заголовках новостей. Правда в том, что с появлением ядерного оружия мир изменился так сильно, что откатиться назад уже не выйдет. Волвертон исследует историю разработки ядерных вооружений, напоминая о первоначальных целях, и не забывая о моментах, когда мир висел на волоске — Карибский кризис, ложно сработавший датчик, итд.

«Бомба» — отрезвляющий рассказ о прошлом, настоящем и будущем самого опасного изобретения, созданного человеком» — говорят издатели. Это нам очень очень надо.

«Создается впечатление, что будущее не обещает нам ничего принципиально нового, скорее — бесконечные вариации уже существующего»

Реди-мейд — течение разных видов авангардного искусства, в котором некоторые объекты и тексты, изначально созданные не с художественными целями, преобразуются автором в собственное произведение посредством помещения в новый, неожиданный контекст. Борис Гройс — один из самых авторитетных теоретиков современного искусства. Соединяем и получаем революционную книгу.

В работе «О новом» Гройс исследует природу новизны в искусстве, философии и культурном производстве. Автор размышляет, как вообще появляется нечто новое — и появляется ли? Не все ли в мире постмодерна является лишь воспроизведением уже существующего?

Гройс говорит о том, что новизна — не объективная категория. Он ставит под вопрос традиционные представления о прогрессе в искусстве, раскрывая, каким именно образом культурные институции конструируют понятие нового.

Я вам честно скажу, я и половины слов не понимаю в этой книжке. Но она так хорошо написана и такие интересные мысли в себе содержит, что я воинственно принимаю свою глупость и читаю дальше

Друзья, мне просто интересно... вы же все сюда подписались ради книжек, верно? Почему тогда самые залайканные посты те, где я страдаю?🥲

Маклир пишет поэтично, ее текст — течение, влекущее читателя от одного эмоционального всплеска к другому. Много о чем можно сказать в контексте книги — и о корнях буквальных, и семейных, и о теплом отношении к цветам, почве и растениям, — они словно оберег от внешнего мира, где прячется героиня. Но в первую очередь эта книга о горе — о горе в самом простом и понятном смысле. Она лишилась человека, который был лучшим рассказчиком, лучшим собеседником. Человека, который шутил смешнее всех на свете. Человека, который был светом. Человека, которого она знала всю свою жизнь.

Вся эта книга — огромная, интенсивная рефлексия на тему того, как жить дальше. А жить ведь надо, выбора нет. Просто теперь — совершенно иначе. И листва уже никогда не станет прежней, и шутки будут восприниматься совершенно иначе. Потеря одного из ключевых связующих с миром элементов — потеря близкого человека, родителя — это смерть не только буквальная (как конец жизни для него), но и метафизическая — как конец чего-то для нее.

Я прочитала много книг о горе. Мое гилти плэже. У всех них есть главный общий элемент: эти книги всегда очень воздушны, они буквально парят над пространством, они не физические. Они абстрактны, они текучи, в этих историях никогда нет даже намека на пластмассовость, это всегда про самую глубокую искренность, словно оголенный провод, готовый вот вот взорваться. Ничего честнее в своей жизни я не встречала. Может, поэтому меня туда так тянет.

Сходство не совсем явно, но мне история Кио Маклир очень напомнила «Чистый цвет» Шилы Хети — тогда я тоже чувствовала нечто подобное, чего никогда не смогу обречь в слова. Оно буквально забирается тебе под кожу и ты не способен понять, почему это происходит — те же буквы, те же слова. Но есть что-то неосязаемое, что заставляет не просто погрузиться в историю, а буквально стать ее частью. Вот что я чувствовала к Хети и что чувствую к Маклир.

Главная в обсуждении боли, хтони и потерь 🥰
Клуб супер, Маклир супер, вы тоже супер, что пришли!!

Забыла рассказать!! «Бомба» уже доступна в букмейте 🥰

В воскресенье, 2 марта, в 18:00, встретимся, чтобы обсудить самую (обещаю!) странную книгу в вашей жизни.

«Колыбель для кошки» — книга обо всем на свете. Она о самом важном.
Роман переполнен событиями, одно без остановки сменяет другое и эту карусель невозможно остановить. Здесь и чеховское ружье, которое обязательно выстрелит в конце, и маленькое островное государство с сумасшедшим диктатором, и испытания ядерной бомбы. В своем романе Воннегут совместил все — лишь для того, чтобы предоставить нам небольшой комментарий о человечестве.

На встрече поговорим о том, как плотно Курт Воннегут существует в мире постмодерна, почему все его слова — ложь, и причем здесь, в конце концов, кошка?

📍Место: Галерея «Арка» (Светланская, 5)
❗️Обратите внимание на смену локации

🐚 Вход: по записи

Регистрация ведется под этим постом
Максимум 15 человек

В издательстве «Носорог» вышла книга «На плоскогорье» Андреа Дзандзотто и я очень рекомендую обратить на нее внимание.

Перед нами меланхоличная проза воспоминаний, размышления на тему одиночества и собственной инаковости, трепетный рассказ о родных местах, об окружающих людях и о предназначенной судьбе.

«Носорог» очень хорошо работают с малоизвестными авторами. «Свечи сгорают дотла» Шандора Мараи покорила меня раз и навсегда — это, возможно, самая красивая книга из всех, что я читала. Или, к примеру, «Расщепление» Тура Ульвена — экспериментальная, необычная, четко дающая понять, что сюжет в хорошей литературе ничего не значит. Ульвен известен как поэт, как и Дзандзотто. Это дает абсолютно новый взгляд — посмотреть на прозу, на уникальную работу со словом.

Это нам очень надо. Она еще и красиваяяяя

Факт, волнующий меня уже много лет. Как так вышло, что в разных уголках света, разные группы ученых, в одно и тоже время пришли к одним и тем же научным открытиям?

Кто уже начал читать Воннегута к воскресенью, понимают, к чему я заведу наш диалог😅

«На что может надеяться человечество, — подумал я, — если такие ученые, как Феликс Хониккер, дают такие игрушки, как лед-девять, таким близоруким детям, а ведь из них состоит почти все человечество?»

Осторожно, здесь два спойлера

Для Воннегута, очевидно, во всем романе есть только две главные темы — лед-девять и боконизм. С первым все понятно или почти понятно тем, кто еще не дочитал. Въедливая критика ученых, которые, совершая научные открытия, совершенно не задумываются о последствиях. Здесь Воннегут и прав, и не прав одновременно. Я прочитала несколько статей, где его за это не любят, но совершенно напрасно. Он не ненавидел ученых, он ненавидел глупость и жадность, которые превращают открытия в катастрофу — пожалуйста, не путаем.

Куда интереснее разобраться в боконизме. Эта вымышленная религия прямо признает, что вся ее система верований построена на лжи. Это делает боконизм самой честной религией. Чудеса. Сквозной линией она протекает через весь роман. Если с лед-девять все понятно (мы все умрем), то для чего мы столько прочитали о вымышленных истинах — остается загадкой до последнего предложения. Сильно не обольщайтесь, в мире постмодерна прямых ответов нет, но те, которые все же удается получить — гораздо круче всего, что можно представить.

Связь между лед-девять и боконизмом не очевидна, но она есть — она же объясняет и название романа, в котором ни слова о кошках. Воннегут показывает, что мир хаотичен, а человек — существо, отчаянно пытающееся найти в нем порядок, пусть и иллюзорный. Лед-девять мог спасти мир, а в итоге его уничтожил. Боконизм построен на откровенной лжи, в которой, к слову, больше правды, чем во всем мире. Люди сами создают иллюзии и смыслы там, где их нет — так устроено наше мышление, которое также подвергается критике автора.

Ньют Хониккер, сын горе-ученого, рассказывает, как в детстве отец показывал ему игру с нитками и говорил, что это «колыбель для кошки», хотя на самом деле там не было ни колыбели, ни кошки. Это был просто узор из ниток, но Ньют поверил в то, что ему говорят. Колыбель для кошки — то, чего на самом деле нет, но люди продолжают искать смыслы.

Именно поэтому в эпиграфе к роману Воннегут говорит, что все в этом романе — ложь, не верьте ни единому слову, я вам вру, ребята, все истины, подающиеся как истины, на самом деле иллюзорны и стоят не больше, чем узор ниток, не имеющий смысла. Но об этом будет следующий пост🦄

Оставила компуктер на работе, а вторая часть поста про Воннегута взяла и не синхронизировалась с другими устройствами🥲

Но кто мы такие, чтобы расстраиваться из-за мелочей. Пост все равно будет, а сегодня, получается, прекрасная возможность напомнить вам про вот эту восхитительную-замечательную-интереснейшую книгу Гройса

Друзья, еще есть пара мест на сегодня. Так что если думали до последнего — приходите!🥰

Как мне нравится, что в процессе обсуждения мы совместно открываем темы, о которых, к примеру, я, даже не задумывалась.
Очень хорошая встреча получилась, спасибо вам большое🤍

А почему лед-девять?

Есть несколько интересных версий, но для каждой из них нам нужно иллюзорно поверить в то, что название обязательно что-то означает. Зная Воннегута — точно означает. Зная Воннегута получше — это могла быть и просто еще одна хорошая насмешка. Хотите искать смысл? Ищите. Может он был, а может и нет.

Версия первая. В химии действительно существует несколько форм льда. Они нумеруются лед-один, лед-два, лед-три, и так далее. Лед-девять тоже существует, но, разумеется, никаких общих свойств с воннегутовским не имеет.

Версия вторая (поинтереснее). Числовая символика. Мое любимое. Циферки. Девять кругов у Данте, девять миров в скандинавской мифологии, девять как символ завершения некоего цикла — и здесь сходится с сюжетом. В буддизме девятка это переход на новый уровень, но через испытания и разрушения — что и происходит с миром в романе. В каком-то смысле отсчет начинается заново, с чистого листа, — может, получится в этот раз.

Интересно прослеживать то, как уникально Воннегут играет с читателем. Сначала кажется, что каждое слово обязательно что-то означает — ведь, в конце концов, мы читаем великого автора, а у этих всегда так. С другой стороны, он открыто высмеивает все тайные посылы, хоть и продолжая их вкладывать. И вот к концу романа ты уже не веришь ни во что. Автор говорит, что все — ложь. Любимый парадокс. Если эта ложь — ложь, то он врет, а значит, все правда. Или же он говорит правду и все это — ложь, но тогда тоже не сходится. На этом моменте нужно остановиться и перестать искать истины.

Вот она, друзья, литература постмодерна. Не обязательно грязь (Чак Паланик, не забывай, я тебя ненавижу), а такая поразительная работа с глубиной текста, что с ума сходишь. То, как Воннегуту удается лавировать между потоками откровенного бреда, открыто говоря, что в этом нет никакого смысла — и то, как именно в этой бессмысленности и находится этот, мать его, смысл. Что-то внутри меня навсегда сломалось после этой книги, а что-то навсегда починилось. Разрушая, он создает — в обратную сторону тоже работает. Такая вот увлекательная потеря рассудка получается.

На этом, кажется, с Воннегутом пока все. Я вроде немного успокоилась 🐶

«Вы, стало быть, знаете, как это у Данте? Ведь он допускает, что ангелы были нейтральными в распре между Богом и Сатаной. Он отводит их место в преддверии, так сказать в вестибюле своего ада. Мы с вами в вестибюле, дорогой друг»

Я подумала, что в мире сюрреализма и абсурда надо бы ненадолго задержаться. На встрече по Воннегуту я упомянула, что гораздо важнее задавать вопросы, нежели искать ответы. Поэтому в следующий раз мы будем читать «Падение» Альбера Камю. На мой взгляд это его самая главная работа, о которой, по какой-то причине, никто никогда не говорит. Прежде всего Альбер Камю известен как автор трех произведений:

«Посторонний» (1942) — первая опубликованная проба пера, в какой-то сретении создавшая экзистенциализм в художественной литературе. Одновременно и философская притча о счастливом (?) человеке, и абсурдная повесть, финал которой способен вызвать либо отвращение, либо уважение у меня скорее первое.

«Миф о Сизифе» (1942) — философское эссе об абсурде как главной форме человеческого существования. Мы задаемся вопросом «зачем», хотя прекрасно знаем, что ответа нет. Вопрошать важнее, чем знать наверняка.

«Чума» (1947) — полноправно считается единственным романом Камю, потому что там действительно есть сюжет. Трактовки разные, но критики сходятся на аллегории европейского сопротивления нацизму.

Если прочитать только три эти работы, сложится вполне ясная картинка личности Альбера Камю, спорить с этим не приходится. Вы восхитительны, можно вести томные диалоги об абсурде, счастье и смерти. Но можно вспомнить, что истинно первой его работой была «Счастливая смерть» (1938), опубликованная только в 1971 посмертно. Там Камю начинает открытый диалог с Ницше и именно там в полной мере раскрывается все, за что так любят «Постороннего». И на десерт, если угодно, вспомнить и о работе «Падение». Наименее понятая по признанию критиков, на мой взгляд, лучшее, что было у писателя.

Именно поэтому мы начинаем с нее. Задавать вопросы действительно важно, но так случилось, что, читая ее, я получила ответы на все — даже не спрашивая. Эту книгу я люблю всем сердцем. Именно там Камю раскрывается целиком — его последняя работа, эдакая лебединая песня.
Я очень люблю читать книги с конца. Предлагаю в качестве исключения проделать подобное с автором.

Переживаю сейчас эпоху небольшой гиперфиксации. Подкасты с Владимиром Сурдиным и Алексеем Семихатовым — это прям то, ради чего хочется жить. На днях случайно разобралась с запутанностью частиц. Цели такой вообще не было, а в анонсе ролика об этом ни слова. Вот так случайно звезды сошлись. Это был один из немногих случаев, когда я поняла, да поняла так хорошо, что пришло осознание — действительно понять эту тему невозможно. Для меня это главный критерий в понимании квантовых штук: если я достигаю черты «невозможно», значит, тема мною разобрана достаточно. Потому что там все — магия, мозг не способен всерьез это принять.

Вообще-то мне казалось, что я эту тему и так неплохо понимаю еще с пар по физике. Но был один нюанс. Интересно, что всегда, когда речь шла о запутанности, буквально каждый ученый использовал фразы «до измерения», «если измерить», но я никогда не обращала на это внимания. А оказалось, что в этих уточнениях и спряталась от меня неуловимая истина. Здесь уже про то, как важно уметь доносить информацию, — я сейчас сама с этим мучаюсь, поэтому гиперфиксация полезна еще и тем, что мы сами потихоньку учимся говорить. Если бы не Алексей Семихатов, сто раз за десять минут повторивший «ЕСЛИ измерить, понимаешь? ЕСЛИ. ЕСЛИ!!!» я бы так и жила в неведении.

Спасибо моей гиперфиксации и таксе, радостно пробегавшей мимо меня сегодня утром. С такими вводными очень приятно жить.

Стремление к графоманским заметкам переполняет мое сознание последние несколько дней. В каждом вопросе я вижу тему, о которой хочу написать. Может, весна.

Меня тут спросили, как случилось первое соприкосновение с писательством. А там все как у людей — еще в школе. Воспоминание номер один: третий класс, в задании написать несколько предложений под картинкой. Альтернативой этому были примеры по математике, понимаете, выбор очевиден. И получилось чуть больше, чем пара предложений. Злобная учительница сказала, что несмотря на количество, два кирпичика она мне не даст. А у меня и в мыслях не было, я просто не хотела решать примеры. И вот она читает, кривится, и дает мне два чертовых кирпичика. Буквально фундамент случился.

Воспоминание два — пятый класс, может шестой. Ученик из меня ужасный, тяга к знаниям есть, дисциплины — ноль, поэтому тетрадки у меня не оказалось и писала я на листочке. Все как полагается: сочинение по картине, пишем два урока, все сосредоточены, в классе тишина. Иду сдавать. Еще одна не очень добрая учительница сообщает, что за листочек оценка на балл ниже. А я была так уверена в себе, что рекомендовала ей сначала прочитать, а потом делать выводы. За сочинение на листочке я получила беспрецедентные 5/5, моя бабушка до сих пор хранит его.

Глобальное соприкосновение случилось в старшей школе, благодаря святой Елене Евгеньевне, которой я вечно буду обязана. В пробнике итогового сочинения я писала о любви и ссылалась на «Вспоминая моих грустных шлюх» Маркеса, спала на уроках — в тех случаях, когда вообще приходила, — а она никогда не зачеркивала мои аргументы, и иногда прямо сообщала, что отсылка на Ремарка хороша, но если я хочу сдать экзамен, ссылаться надо на русских авторов. Где-то в промежутке она поведала о Чернышевском, мягко и благостно подвела к Достоевскому и человеческим языком объяснила, почему Лев Николаевич — наше все. Парой лет спустя я еще узнала о существовании Гомера, Флобера и Виктора Гюго и отлетела окончательно, говорят, с тех пор со мной совершенно невозможно вести беседу.

По большому счету ничего особенного. Без озарений и прочего. Просто всегда казалось, что писать — гораздо лучше, чем этого не делать. И вряд ли это был какой-то выбор в глобальном смысле слова, наверное, если б было можно, я выбрала точные науки. Или что-то, за что платят. Но по ощущениям, этот выбор был сделан за меня, и я просто рада, что теперь так или иначе могу ему следовать.

Мне иногда кажется, что я знаю три увлекательные вещи, которые просто рассказываю по кругу. Но про Оруэлла, кажется, я здесь еще не писала, — а давно пора бы.
Есть одна строчка в песне известной группы: «Не будь плохих диктаторов — о чем писал бы Оруэлл?» и каждый раз, когда я ее слышу, мне очень хочется ребятам все прояснить. Потому что Оруэлл, если честно, писал все что угодно, только не антиутопии — за исключением, разумеется, последних двух произведений уже на закате жизни.

«Дочь священника» (1935) — роман, который самому автору не нравился, а вот мне — очень. Главная героиня, Дороти, набожная и послушная девушка. Она помогает отцу, прихожанам и ведет очень размеренную и спокойную жизнь. Однажды она теряет память и попадает в плохую компанию. Секс, наркотики и рок-н-ролл. Нищета, жизнь на улице и освещение Оруэллом темы классового неравенства. Затем память вернулась, а вера — нет. Вернувшись домой, Дороти продолжает жить также, как и раньше — прежней ей уже не стать, но она не в силах изменить свою жизнь. Теперь она живет механически, словно на автомате продолжая делать то, что ей совершенно безразлично. Я горячо люблю эту книгу уже много лет. Ее можно читать и напоминать, что сказать однажды «Как-то по дурацки жизнь прошла» — гораздо страшнее, чем покинуть зону привычного, уютного и мягкого комфорта.

Или вот, к примеру, «Глотнуть воздуха» (1939). Сначала я ее вообще не поняла, а потом каак поняла! Удивительно красивая и печальная книга. Главный герой понимает, что не счастлив. Не несчастен — это важно, просто не счастлив. Думая об этом, он вспоминает, что единственной радостью в его жизни была рыбалка — а затем бросает все и уезжает к озеру. Если присмотреться, книга гораздо глубже. Размышления о не счастливой жизни раскрываются на фоне межвоенного Лондона, когда вокруг царит атмосфера неопределенности и ожидание надвигающегося ужаса. Этот «промежуточный» в истории момент пролегает сквозным лейтмотивом через весь роман. И меланхоличные рассуждения героя вдруг перестают казаться напускными, а становятся очень реальными и очень тревожными.

Называя Оруэлла автором одного текста, во внимание не берется тот факт, что другие у него просто никто не читал. А стоило бы, потому что, на мой взгляд, тексты великие. Похожая картина мира случилась и с грустненьким Уильямом Голдингом — запомнили его как автора антиутопии «Повелитель мух» (к слову, довольно слабенькой), совершенно игнорируя, например, роман «Наследники», который прочитать надо вот вообще всем. Но об этом быть может в следующий раз.

Полистала ленту канала и поняла, что она выглядит ровно так, как мне всегда хотелось. Полностью состоит из текстов — длинных и очень для меня важных. Вот не зря все-таки оправдываю свои графоманские порывы!

Но сегодня, возможно, не нужно никакой эмоциональной нагрузки. Если забыли, как я выгляжу, то вот. Ведь раз уж волею судьбы говорить мне о томном, вечном и смертном, то только так.

Завтра выложу текст, в котором сорок пять предложений ною говорю про Мо Яня и азиатскую литературу. А на сегодня из важного все!

Я — ты — это — здесь

Только что отправила заказ в издательство «Носорог», это означает, что уже через неделю-две буду держать в руках Дзандзотто и меланхолично смотреть на окружающий мир. Каждый год одно и тоже, и всегда по разному. Стоит воздуху едва-едва наполниться чем-то кроме ледяного ветра, как сразу все ощущается острее. Можно полностью поддаваться себе. Руки все еще коченеют, но и это уже иное, отчетливо чувствуется приближение проливных дождей, самых красивых книг и желание без устали строчить обо всем, что открывается вокруг. И каждый год, конечно же, случается она — та, что самая особенная, но выдающейся ей стать не суждено. Три года назад, (какая случайность!), ровно в этот день, я дочитывала «Свечи сгорают дотла» Мараи. И о господи. Она так и осталась самой трепетной, самой красивой, самой сердцу дорогой. Она из тех, кого я никогда никому не отдам, — а таких книг у меня всего пять. К Дзандзотто я авансом чувствую нечто схожее.

Его «я — ты — это — здесь» вырвано из контекста, потому что и контекста-то никакого нет. Есть проза, которая слегка поэзия, но не в обычном смысле, а в более высоком. Когда буквы перестают быть просто буквами, а текст давно оставил попытку оставаться текстом. И нет уже ни автора, ни книги, здесь остаешься только ты и проекция всего, что происходит в голове. Говорю же, каждый год одно и тоже: потепление воздуха на два градуса и меня уносит так далеко, что возвращаться я еще долго не собираюсь.

Я ты это здесь. Не знаю, как вы, а я ничего красивее в жизни не читала.