Если у меня случается внезапный мэтч с каким-то автором, остановиться я уже не могу. Глобально испытала такое пару-тройку раз в жизни — со Стейнбеком, Фицджеральдом, Ремарком, Камю и Моэмом (но он плохой пример, я устала от него на третьей книге). И вот ворвался Воннегут. Что-то на безумном.

Я начала «Галапагосов». Там тоже сплошное безумие. Помечает звездочкой имена тех героев, которым суждено умереть, рассказывает о событиях, произошедших миллион лет назад, и даже не пытается держать интригу с отплытием лайнера — сразу прямо сказал, что этому не суждено сбыться. При этом ощущение загадки сохраняется, просто не до конца понятно, что именно за загадка. Это уже не про ответы на все вопросы, а про то, как бы нам эти вопросы вообще задать. Нравится жутко.

Майкл Каннингем — звезда американской литературы, о котором я услышала впервые. Последний раз его переводили на русский в 2020, тираж давно закончился. Но чудеса случаются: Corpus уже открыли предзаказ на его новый роман «День» 2023 года. Аннотация мне не нравится, еще и действие разворачивается в пандемию 20-х годов нашего века. Мне пока как-то странно читать рефлексии на этот счет.

Каннингема называют автором «больших американских романов» и мне пока не до конца ясно почему: как минимум его книги на 250-350 страниц, это вообще не Джонатан Франзен со своими талмудами на 600-800. Но роман «Часы» 1999 года — это как будто то, что мне нужно и важно. Во-первых, этот роман — дань уважение Вирджинии Вулф. А еще он об устройстве времени, о том, как рождаются книги и о том, что слова влияют на события и наоборот. Мне этого более чем достаточно.

Медленно и верно я готовлюсь к книжному клубу, где в этот раз мы как раз читаем мою прекрасную Вирджинию Вулф. Это очень волнительно — говорить о тех авторах, которых любишь всем сердцем. От Каннингема жду заявленную необычную структуру текста и массу вдохновения к любимой писательнице. А потом уже подумаю, читать его новый роман или нет.

Весь мир — театр.
В нем женщины, мужчины — все актеры.
У них есть свои выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль.

Четыреста лет назад Уильям Шекспир дал обществу характеристику, цитируемую по сей день. А пятьдесят лет назад Франсуа Мориак сказал, что цирк — последнее прибежище чистого искусства. Между двумя этими цитатами жил и творил Гюстав Кан. Мир, который автор преподносит в своем романе — это уже не театр, не шекспировские трагикомедии, — это цирк, в котором все может быть истинным и ложным, бутафорским и реальным, смешным и трагичным. И на фоне этого абсурдного мира неизменным остается лишь поэт, одинокий, безумный, любящий и понимающий красоту и несовершенство.

«Солнечный цирк» — это история любви богемного меланхоличного графа и звезды бродячего цирка, она — солнечная принцесса, странствующая по городам в окружении свиты рыцарей в доспехах, парочки львов и тигров. Зарисовка — лучше не придумаешь. Цирковое представление у Кана — и сюжет, и все происходящее в романе. Мотивы средневековых легенд тесно переплетаются с поэзией символизма, а сумбур разыгрывающихся на страницах романа сцен предвосхищает литературу абсурда.

Забавная на первый взгляд и глубокая метафора реальности, если приглядеться — Гюставу Кану удалось написать роман, сочетающий в себе несочетаемое и пугающий реальностью абсурда. Они переплетаются между собой, и, кажется, меняются местами. В конце концов, что может быть абсурднее, чем вся человеческая реальность?

Издательство Индивидуум открыли предзаказ на книгу, которую обещали еще в прошлом году. Кажется, ожидание того стоило.

Что, если наш мир — не единственный? Эта идея давно завораживает писателей, мечтателей и кинематографистов. Но есть ли у нее реальные основания? Американский физик Пол Халперн рассказывает, как философские поиски и научные открытия последних ста с лишним лет произвели революцию в представлениях человека о мире. От предсказуемой ньютоновской Вселенной мы перешли к запутанному ландшафту теории струн и инфляционной космологии, где звезды и галактики, черные дыры и квантовые частицы становятся кусочками грандиозной космической головоломки. Опираясь на теории Альберта Эйнштейна, Нильса Бора, Эрвина Шрёдингера и других выдающихся ученых, Халперн предлагает взглянуть на реальность как на бесконечный колейдоскоп возможностей.

Это нам надо.

Февраль начнется с гастрольной недели и сессии. Очень люблю сочетание агонии и эйфории одновременно, поэтому, не сомневайтесь, поговорить будет о чем. Еще до официальных анонсов рассказываю, чего ждать, потому что там все такое грандиозное, что пропускать точно никак нельзя.

5 февраля — дискуссия по книге «Ныряльщик из Пестума. Юность, эрос и море в Древней Греции» Тонио Хёльшера. Здесь поговорим об обрядах посещения в зрелость, эстетике тела и наслаждении природой. Томно, драматично и очень по-гречески.

9 февраля — встречаемся на уже такой родной и регулярный книжный клуб, читаем «На маяк» Вирджинии Вулф, а на встрече говорим о литературе потока сознания, о том, как писать так, чтобы книгу не понимали, а чувствовали и обсудим, как Вулф удалось стать ведущей фигурой модернистской литературы ХХ века.

Однажды читала рассказ Стивена Кинга «Долгий джонт». Пересказ этой истории всегда получается длиннее, чем сам рассказ. Если вкратце: люди изобрели телепорт, но входить в него можно только под «анестезией» — с полностью выключенным сознанием. Дело в том, что, оказываясь в телепорте, для сознания человека проходит не 00000.7 секунд, а буквально вечность. Он видит рождение и смерть вселенной, видит каждый момент реальности и существует во всем этом в абсолютном, тотальном одиночестве.

По большому счету люди усыплялись и совершали прекрасные перемещения. Но были те, кто хотел узнать. Они считались ненормальными, потому что, вернувшись, могли прожить максимум тридцать минут в состоянии ужасной агонии. И тогда, дочитав, я подумала, что отдала бы все на свете за эту маленькую возможность увидеть.

Рассказ прикрепляю, прочитайте, он совсем короткий, но размышления, на которые наталкивает — удивительные.

На маяк (нельзя попасть)

Хроника утраченного времени, годы бездействия, скорбь по упущенному, которое уже не вернуть. Вторая половина романа «На маяк» кричит, что первую вы поняли совсем не правильно. Взгляните на героев — на тех, кто еще жив — и перечитайте. Мы говорим о страхе перед неизведанным и прекрасной мечте. Отчего же вы решили, что она должна остаться недостижимой?

Маяк действительно играет роль недостижимого. Ровно до момента, пока не приходит разочарование от достигнутого. Прекрасная мечта, рукой подать, но страх казался сильнее. И вот проходят годы, мечта воплощается, но она уже не мечта вовсе, да и маяк — не маяк. Все не так. И почему только мы не отправились туда раньше. Настигшее разочарование смешивается в нескольких парадигмах: было бы все иначе, отправься мы на него тогда, много лет назад? А что, если бы тогда разочарование было еще сильнее? Может, и так. Но что, если мы ошиблись и оно не стало бы разочарованием? Маленький шанс. Но его больше нет.

Успешная издевка над читателем, Вулф — королева образов. Теперь нечто светлое и яркое стало совсем тусклым, едва уловимым. И именно здесь она решает сообщить, что все чушь. Пусть риск, пусть страх, пусть хоть даже агония или отчаяние в последней стадии. Книга была об этом. В один миг герои лишаются и образа мечты, и сознают упущенное время. Ничего не вернуть, все навсегда утрачено, утрачено, утрачено. Вирджиния, дорогая, можно было пожалеть героев, заставить их проживать хотя бы что-то одно.
Нельзя. Иначе бы вы ничего не поняли.

На маяк (попасть необходимо)

Подруга однажды сказала мне, что с нетерпением ждет, когда я перестану разделять вещи, которые пишу для канала, и вещи, которые пишу для чего-то другого / для себя. Когда это все станет чем-то единым. Мы очень далеки от этого момента, но я тут для учебы написала отличное эссе, которым крайне довольна и в котором даже ничего не хочу менять. Чего бы и не поделиться

В среду, 5 февраля, соберемся в галерее «Арка», чтобы обсудить, какую роль в Античности занимало тело, почему свобода выражается через эстетику физической формы и почему Пестумский ныряльщик и по сей день оставляет исследователям столько вопросов.

Античная культура — основа нашего понимания красоты, свободы и общества. Многие идеи, сформированные в Древней Греции, продолжают жить в искусстве, науке и даже в повседневности. Архитектура, философия, театр, все это — отголоски великой культуры.

На встрече поговорим об одном из самых загадочных памятников культуры — фреске из Гробницы ныряльщика в Пестуме, ставшей ключевым элементом в визуальном языке эпохи. Почему именно этот образ оказался настолько значимым? Как эстетика тела соотносилась со свободой и причем здесь искусство?

Рассматривая интерпретацию археолога Тонио Хёльшера и его книгу «Ныряльщик из Пестума», постараемся разобраться в смыслах фрески и в том, зачем нам вообще понимать древнегреческую культуру.

Встречаемся в галерее «Арка» 5 февраля в 18:00.

Регистрация на мероприятие по телефону: +7(994)108-78-00.

В воскресенье, 9 февраля, в 18:00, обсуждаем «На маяк» Вирджинии Вулф!

История одной семьи и их нескольких дней, разделенных десятилетием. Метафора маяка как главной мечты жизни, затем — смерть родных, война, бесконечное одиночество и достижение той самой заветной мечты, до которой уже никому нет дела. Вирджиния Вулф — совершенно точно не про сюжет. Ее текст можно только чувствовать.

На встрече обсудим сокрытое значение маяка, литературу потока сознания как один из главных феноменов 20-го века и поговорим о том, как Вулф удалось стать ведущей фигурой модернистской литературы ХХ века.

📍Место: Sista Feels на Океанском проспекте (Океанский проспект, 13а)
❗️Обратите внимание на смену локации

☕️ Вход: любой напиток

Максимум 15 человек
Запись ведется под постом

«Он жил по ночам, пил ежедневно и умер, играя на укулеле»

Малкольм Лоури — имя этой недели. Отравление барбитуратами — намеренное или случайное, алкоголизм, сценарная адаптация романа Фицджеральда «Ночь нежна», и, конечно, свой собственный роман, получивший категорию «один из самых величайших за всю историю литературы». Габриэль Гарсиа Маркес говорил, что читал его чаще, чем любой другой в своей жизни, а Эрнест Хемингуэй перечитывал шесть раз, последний — за два дня до своего самоубийства.

«У подножия вулкана» — аллегорическая панорама ада, в котором бьется, терзается и страждет человеческая душа. Без Данте здесь, конечно, не обошлось. Бонусом и отсылки на «Антигону» Софокла. Антигона — дочь Царя Эдипа, с ее судьбой боги обошлись очень сурово.
Роман автобиографичный. Время действия — один день. Последний день для героя. Своеобразная исповедь беспробудного пьяницы, потерявшего в этой жизни все, кроме способности чувствовать. Продано.

Какой прекрасный сегодня получился клуб 💔
Спасибо всем огромное!

Присаживайтесь поудобнее, сегодня у нас миметическая теория Рене Жирара. Она сводит с ума и я в восторге (и ничего не понимаю)

Немного матчасти, которая состоит из двух главных тезисов:
1. Любое желание — это желание быть
2. Все желания есть желания других, проживаемые нами, как личные

Будучи глупенькой я запуталась уже на этой части. Не повторяйте мою ошибку — никогда не воспринимайте постмодернистов буквально.

Вся теория представляет собой общую теорию человеческих взаимоотношений, возникновения общества и культуры. Но мы понимаем, что, где взаимоотношения, там — понимание себя. Именно поэтому воспринимать два этих тезиса как отдельные просто невозможно. Будучи социальной зверюшкой, человек лишь предпринимает попытки понять самого себя. Ведь мы помним главное: лучшее зеркало — это Другой. Осмысляя желания Другого, мы понимаем и свои. Жирар лишь говорит о том, что мы перенимаем эти желания, но для него это абсолютно естественно, в этом смысле — таков порядок вещей.

Здесь мы уже серьезно напрягли мозги, поэтому начинают появляться вопросы. Если все вокруг лишь круговорот желания, то, логично, что должно было быть и первичное, с которого все началось? «Нет, не логично» — ответят вам постмодернисты, поэтому их лучше не спрашивать. Не было никакой первичности — и здесь наша хрупкая детская психика ломается окончательно.

Вспоминаем Ницше и его вечное возвращение (спасибо, Лёша, за развернутый комментарий по вопросику)
Первичного желания не было, потому что первичности вообще нет. И конечности. Никаких причинно-следственных связей.
Так мы совершили увлекательнейший скачок от теории, описывающей человеческие отношения, до того, что Бог умер, времени не существует, а мы вынуждены просто бесконечно вращаться в этом цикле. Вот это день!

Книжный клуб «Так совпало»

Еще один проект, этот — полностью от Игры слов. Так совпало, что читать будем в основном книги издательства Ад Маргинем.

Вы спросите: почему?
Я отвечу: так совпало

Анонс в понедельник, но уже можно начинать читать. Первой книгой станет автофикшн Кио Маклир «Корни» — про семейные тайны и сплетения жизни.

С издательством Индивидуум у меня особые отношения: от ненависти до любви прошло примерно шесть-семь книг. Среди них и страшно попсовая на первый взгляд «Все страньше и страньше»Хиггса, ставшая удивительным приключением в мир открытий 20-го века, и «История смерти» Мохова, и «Время потерь» Шрайбера, и «Мальчики, вы звери» Тимофеевой, и биография Камю, конечно же, которой у меня все еще нет

Они проделали огромный путь и полноправно стали ребятами, чьи книги я очень сильно жду. Из ближайших новинок — «Очарование мультивселенной», — о ней я уже писала и жду второй год, и вторая — о которой в двух словах прямо сейчас.

Книга «Бомба. Как ядерное оружие изменило мир» научного журналиста Марка Волвертона исследует ту часть нашей повседневности, о которой, по большому счету, принято только шутить и иногда видеть в заголовках новостей. Правда в том, что с появлением ядерного оружия мир изменился так сильно, что откатиться назад уже не выйдет. Волвертон исследует историю разработки ядерных вооружений, напоминая о первоначальных целях, и не забывая о моментах, когда мир висел на волоске — Карибский кризис, ложно сработавший датчик, итд.

«Бомба» — отрезвляющий рассказ о прошлом, настоящем и будущем самого опасного изобретения, созданного человеком» — говорят издатели. Это нам очень очень надо.

«Создается впечатление, что будущее не обещает нам ничего принципиально нового, скорее — бесконечные вариации уже существующего»

Реди-мейд — течение разных видов авангардного искусства, в котором некоторые объекты и тексты, изначально созданные не с художественными целями, преобразуются автором в собственное произведение посредством помещения в новый, неожиданный контекст. Борис Гройс — один из самых авторитетных теоретиков современного искусства. Соединяем и получаем революционную книгу.

В работе «О новом» Гройс исследует природу новизны в искусстве, философии и культурном производстве. Автор размышляет, как вообще появляется нечто новое — и появляется ли? Не все ли в мире постмодерна является лишь воспроизведением уже существующего?

Гройс говорит о том, что новизна — не объективная категория. Он ставит под вопрос традиционные представления о прогрессе в искусстве, раскрывая, каким именно образом культурные институции конструируют понятие нового.