Атомов нет, а мир не существует. Мир — проекция нашего греха, нашего пораженного сознания. Глупые физики думают, что описывают мир таким, какой он есть, а философы знают, что это чушь, и что физики описывают лишь явления. Может быть философия появилась в моей жизни просто ради того, чтобы на одном из занятий я услышала эту мысль — она, как действительно хорошая мысль, помогла пережить очень многое, но в то же время и сама заставила немного сойти с ума.

Явлений случилось достаточно. Я очень громко рыдала в аэроэкспрессе и сильно смущала мужчин, сидящих рядом, это был кадр из очень хренового фильма, дешевого, непонятно зачем снятого, но такого, где в конце все останутся счастливы и поэтому можно закрыть глаза на все недоработки.
Я сидела на пирсе до шести утра и слушала музыку — телефон сел окончательно, рассвет наступил, я шла по центру и смотрела, как люди спешат на работу, а мне никуда спешить не надо, мне можно просто идти, идти столько, сколько нужно, столько, столько хочется.
Я вспомнила, что когда-то в прошлой жизни очень любила заниматься музыкой. Это осознание особенно травматично, неясно, как теперь вернуться и нужно ли. Но хочется.
Я прочитала кучу книг, а не дочитала еще больше, потому что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на книги, которые нам не интересны.
Долгие годы я совершала одну и ту же ошибку: дарила ужасно важные книги людям, которые оказывались совершенно не важны. Черта пройдена, урок усвоен, больше со мной такого не происходит.
Я говорила не то, говорила недостаточно, не говорила вовсе. Вот бы еще это все расставилось в нужных обстоятельствах, но с этими кубиками я все еще учусь играть.

Физики описывают явления, происходящие в нашем мире. Иногда, когда слова заканчиваются, им приходится выкручиваться математикой и составлять уравнения, которые будут совершенно непонятны простым людям, но прекрасно и доходчиво объяснят все тем, кто на самом деле и должен это понять. Я не физик, но с моими уравнениями все прозаично и понятно. Там что-то про большую любовь, глупые разочарования и неподдельную чистую радость от всего, даже если речь о рыданиях в аэроэкпрессе.

Вот небольшой список того, что еще было прочитано в 2024 и о чем точно нужно сказать хотя бы пару строк.

Бенхамин Лабатут «MANIAC». Суперзлодей и гений Джон фон Нейман, Манхэттенский проект и искусственный интеллект. Если честно, я уже столько о ней сказала за год, что вряд ли она нуждается в еще большем представлении. Если еще не читали — срочно исправляться.

Сергей Мохов «История смерти. Как мы боремся и принимаем». Я уже читала ее однажды, но делала это из практических целей. В этот раз получилось исследовательское чтение и все отлично: в крайне увлекательной манере Мохову удалось рассказать основные аспекты Death Studies, и, уверена, заинтересовать даже тех, кто об этом и не подозревал.

Рене Жирар «Ложь романтизма и правда романа». Философско-литературоведческое размышление и анализ на тему того, что романтизм — не просто жанр, как и роман не просто форма, а люди существа отнюдь не свободные, а двигаемые особыми канонами, созданными очень и очень давно. Благодаря Жирару я поняла многое не только о законах литературы, но и о законах человеческих (еще драматичнее не могу). Сколько ни пыталась написать о том, почему Жирар бесподобный, так и не смогла. Вырасту — обязательно поделюсь.

Габриэль Гарсиа Маркес «Проклятое время». Для всех, кому ошибочно кажется, что Маркес скучный. Здесь и интрига, и магический реализм, и даже дорогое сердцу автора и всем читателям родимое Макондо. Я бы сказала, что если есть желание с Маркесом познакомиться впервые — начинать надо с нее.

Дэвид Дойч «Структура реальности». Признаюсь, довольно нудное исследование на тему многомировой интерпретации (учитывая, сколько сейчас интересных книг по мультиверсу написано), но с точки зрения знаний — вряд ли кто-то справился лучше. Из нюансов: книга написана в 1997 году и автор крайне воодушевленно говорит о теории струн, которая в настоящий момент терпит суровые трудности, но если позволить себе на минуту закрыть на это глаза, выясняется, что в такой доступной форме квантовую механику не излагал никто, даже Стивен Хокинг. Если задавались вопросами бытия и размышляли, действительно ли вселенная бесконечна — вперед.

Сабина Хоссенфельдер «Уродливая вселенная». Круче и смелее Сабины Хоссенфельдер в мире современной физики людей просто не существует. В своей книге автор объясняет, что физикам пора перестать искать «красоту» в лице «идеальных» формул (и идеальной теории всего) и смириться, что законы мироздания могут работать совершенно иначе.

Курт Воннегут. Колыбель для кошки: что у вас тут происходит?

«Все мы много пропустили, — сказал доктор Брид, — всем нам не помешало бы начать все сначала — предпочтительно с детского сада»

Курт Воннегут — непревзойденный мастер пера. Сочетая тонкую иронию, черный юмор и пару тройку научных фактов, ему удалось создать настолько четкую картину всего человечества, что в дрожь бросает. Единственное, что я знала об этой книге — то, что она обо всем на свете. Это очень абстрактно, но точнее здесь и правда сказать невозможно. О чем же она? Как всегда — о самом важном.

На первый взгляд повествование кажется не линейным, но это ловкий обман, как и все в этой истории. Воннегут движется не по прямой, а увилистыми тропинками, никогда не знаешь, куда заведет очередная. Откровенно насмехаясь над надменными человеческими постулатами, в которых читатель, казалось бы, улавливает истину, Воннегут настолько глубоко существует в мире постмодерна, что все падает с ног на голову. Он прямо говорит читателю, что все в этой книге — ложь, но вся эта ложь — правда.

От идеи написания книги о конце света до буквального конца — пара сотен страниц. От похмелья после кутежа до становления президентом маленького островного государства — и того меньше. Абсурд перекликается с реальностью, но настолько внятно, что они, кажется, меняются местами.

И как же мы могли быть такими глупцами? Как могли не знать всех этих простых истин, о которых говорит автор? Очень просто. Все его истины — чушь. Потому что все истины и есть чушь. «Нет в этой книге правды, но эта правда — форма, и от нее ты станешь добрым и храбрым, здоровым и счастливым».

И если Воннегут заинтересовал — очень сильно рекомендую к прочтению вот эту статью

https://philology.snauka.ru/2015/02/1188

Если у меня случается внезапный мэтч с каким-то автором, остановиться я уже не могу. Глобально испытала такое пару-тройку раз в жизни — со Стейнбеком, Фицджеральдом, Ремарком, Камю и Моэмом (но он плохой пример, я устала от него на третьей книге). И вот ворвался Воннегут. Что-то на безумном.

Я начала «Галапагосов». Там тоже сплошное безумие. Помечает звездочкой имена тех героев, которым суждено умереть, рассказывает о событиях, произошедших миллион лет назад, и даже не пытается держать интригу с отплытием лайнера — сразу прямо сказал, что этому не суждено сбыться. При этом ощущение загадки сохраняется, просто не до конца понятно, что именно за загадка. Это уже не про ответы на все вопросы, а про то, как бы нам эти вопросы вообще задать. Нравится жутко.

Майкл Каннингем — звезда американской литературы, о котором я услышала впервые. Последний раз его переводили на русский в 2020, тираж давно закончился. Но чудеса случаются: Corpus уже открыли предзаказ на его новый роман «День» 2023 года. Аннотация мне не нравится, еще и действие разворачивается в пандемию 20-х годов нашего века. Мне пока как-то странно читать рефлексии на этот счет.

Каннингема называют автором «больших американских романов» и мне пока не до конца ясно почему: как минимум его книги на 250-350 страниц, это вообще не Джонатан Франзен со своими талмудами на 600-800. Но роман «Часы» 1999 года — это как будто то, что мне нужно и важно. Во-первых, этот роман — дань уважение Вирджинии Вулф. А еще он об устройстве времени, о том, как рождаются книги и о том, что слова влияют на события и наоборот. Мне этого более чем достаточно.

Медленно и верно я готовлюсь к книжному клубу, где в этот раз мы как раз читаем мою прекрасную Вирджинию Вулф. Это очень волнительно — говорить о тех авторах, которых любишь всем сердцем. От Каннингема жду заявленную необычную структуру текста и массу вдохновения к любимой писательнице. А потом уже подумаю, читать его новый роман или нет.

Весь мир — театр.
В нем женщины, мужчины — все актеры.
У них есть свои выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль.

Четыреста лет назад Уильям Шекспир дал обществу характеристику, цитируемую по сей день. А пятьдесят лет назад Франсуа Мориак сказал, что цирк — последнее прибежище чистого искусства. Между двумя этими цитатами жил и творил Гюстав Кан. Мир, который автор преподносит в своем романе — это уже не театр, не шекспировские трагикомедии, — это цирк, в котором все может быть истинным и ложным, бутафорским и реальным, смешным и трагичным. И на фоне этого абсурдного мира неизменным остается лишь поэт, одинокий, безумный, любящий и понимающий красоту и несовершенство.

«Солнечный цирк» — это история любви богемного меланхоличного графа и звезды бродячего цирка, она — солнечная принцесса, странствующая по городам в окружении свиты рыцарей в доспехах, парочки львов и тигров. Зарисовка — лучше не придумаешь. Цирковое представление у Кана — и сюжет, и все происходящее в романе. Мотивы средневековых легенд тесно переплетаются с поэзией символизма, а сумбур разыгрывающихся на страницах романа сцен предвосхищает литературу абсурда.

Забавная на первый взгляд и глубокая метафора реальности, если приглядеться — Гюставу Кану удалось написать роман, сочетающий в себе несочетаемое и пугающий реальностью абсурда. Они переплетаются между собой, и, кажется, меняются местами. В конце концов, что может быть абсурднее, чем вся человеческая реальность?

Издательство Индивидуум открыли предзаказ на книгу, которую обещали еще в прошлом году. Кажется, ожидание того стоило.

Что, если наш мир — не единственный? Эта идея давно завораживает писателей, мечтателей и кинематографистов. Но есть ли у нее реальные основания? Американский физик Пол Халперн рассказывает, как философские поиски и научные открытия последних ста с лишним лет произвели революцию в представлениях человека о мире. От предсказуемой ньютоновской Вселенной мы перешли к запутанному ландшафту теории струн и инфляционной космологии, где звезды и галактики, черные дыры и квантовые частицы становятся кусочками грандиозной космической головоломки. Опираясь на теории Альберта Эйнштейна, Нильса Бора, Эрвина Шрёдингера и других выдающихся ученых, Халперн предлагает взглянуть на реальность как на бесконечный колейдоскоп возможностей.

Это нам надо.

Февраль начнется с гастрольной недели и сессии. Очень люблю сочетание агонии и эйфории одновременно, поэтому, не сомневайтесь, поговорить будет о чем. Еще до официальных анонсов рассказываю, чего ждать, потому что там все такое грандиозное, что пропускать точно никак нельзя.

5 февраля — дискуссия по книге «Ныряльщик из Пестума. Юность, эрос и море в Древней Греции» Тонио Хёльшера. Здесь поговорим об обрядах посещения в зрелость, эстетике тела и наслаждении природой. Томно, драматично и очень по-гречески.

9 февраля — встречаемся на уже такой родной и регулярный книжный клуб, читаем «На маяк» Вирджинии Вулф, а на встрече говорим о литературе потока сознания, о том, как писать так, чтобы книгу не понимали, а чувствовали и обсудим, как Вулф удалось стать ведущей фигурой модернистской литературы ХХ века.

Однажды читала рассказ Стивена Кинга «Долгий джонт». Пересказ этой истории всегда получается длиннее, чем сам рассказ. Если вкратце: люди изобрели телепорт, но входить в него можно только под «анестезией» — с полностью выключенным сознанием. Дело в том, что, оказываясь в телепорте, для сознания человека проходит не 00000.7 секунд, а буквально вечность. Он видит рождение и смерть вселенной, видит каждый момент реальности и существует во всем этом в абсолютном, тотальном одиночестве.

По большому счету люди усыплялись и совершали прекрасные перемещения. Но были те, кто хотел узнать. Они считались ненормальными, потому что, вернувшись, могли прожить максимум тридцать минут в состоянии ужасной агонии. И тогда, дочитав, я подумала, что отдала бы все на свете за эту маленькую возможность увидеть.

Рассказ прикрепляю, прочитайте, он совсем короткий, но размышления, на которые наталкивает — удивительные.

На маяк (нельзя попасть)

Хроника утраченного времени, годы бездействия, скорбь по упущенному, которое уже не вернуть. Вторая половина романа «На маяк» кричит, что первую вы поняли совсем не правильно. Взгляните на героев — на тех, кто еще жив — и перечитайте. Мы говорим о страхе перед неизведанным и прекрасной мечте. Отчего же вы решили, что она должна остаться недостижимой?

Маяк действительно играет роль недостижимого. Ровно до момента, пока не приходит разочарование от достигнутого. Прекрасная мечта, рукой подать, но страх казался сильнее. И вот проходят годы, мечта воплощается, но она уже не мечта вовсе, да и маяк — не маяк. Все не так. И почему только мы не отправились туда раньше. Настигшее разочарование смешивается в нескольких парадигмах: было бы все иначе, отправься мы на него тогда, много лет назад? А что, если бы тогда разочарование было еще сильнее? Может, и так. Но что, если мы ошиблись и оно не стало бы разочарованием? Маленький шанс. Но его больше нет.

Успешная издевка над читателем, Вулф — королева образов. Теперь нечто светлое и яркое стало совсем тусклым, едва уловимым. И именно здесь она решает сообщить, что все чушь. Пусть риск, пусть страх, пусть хоть даже агония или отчаяние в последней стадии. Книга была об этом. В один миг герои лишаются и образа мечты, и сознают упущенное время. Ничего не вернуть, все навсегда утрачено, утрачено, утрачено. Вирджиния, дорогая, можно было пожалеть героев, заставить их проживать хотя бы что-то одно.
Нельзя. Иначе бы вы ничего не поняли.

На маяк (попасть необходимо)

Подруга однажды сказала мне, что с нетерпением ждет, когда я перестану разделять вещи, которые пишу для канала, и вещи, которые пишу для чего-то другого / для себя. Когда это все станет чем-то единым. Мы очень далеки от этого момента, но я тут для учебы написала отличное эссе, которым крайне довольна и в котором даже ничего не хочу менять. Чего бы и не поделиться

В среду, 5 февраля, соберемся в галерее «Арка», чтобы обсудить, какую роль в Античности занимало тело, почему свобода выражается через эстетику физической формы и почему Пестумский ныряльщик и по сей день оставляет исследователям столько вопросов.

Античная культура — основа нашего понимания красоты, свободы и общества. Многие идеи, сформированные в Древней Греции, продолжают жить в искусстве, науке и даже в повседневности. Архитектура, философия, театр, все это — отголоски великой культуры.

На встрече поговорим об одном из самых загадочных памятников культуры — фреске из Гробницы ныряльщика в Пестуме, ставшей ключевым элементом в визуальном языке эпохи. Почему именно этот образ оказался настолько значимым? Как эстетика тела соотносилась со свободой и причем здесь искусство?

Рассматривая интерпретацию археолога Тонио Хёльшера и его книгу «Ныряльщик из Пестума», постараемся разобраться в смыслах фрески и в том, зачем нам вообще понимать древнегреческую культуру.

Встречаемся в галерее «Арка» 5 февраля в 18:00.

Регистрация на мероприятие по телефону: +7(994)108-78-00.

В воскресенье, 9 февраля, в 18:00, обсуждаем «На маяк» Вирджинии Вулф!

История одной семьи и их нескольких дней, разделенных десятилетием. Метафора маяка как главной мечты жизни, затем — смерть родных, война, бесконечное одиночество и достижение той самой заветной мечты, до которой уже никому нет дела. Вирджиния Вулф — совершенно точно не про сюжет. Ее текст можно только чувствовать.

На встрече обсудим сокрытое значение маяка, литературу потока сознания как один из главных феноменов 20-го века и поговорим о том, как Вулф удалось стать ведущей фигурой модернистской литературы ХХ века.

📍Место: Sista Feels на Океанском проспекте (Океанский проспект, 13а)
❗️Обратите внимание на смену локации

☕️ Вход: любой напиток

Максимум 15 человек
Запись ведется под постом

«Он жил по ночам, пил ежедневно и умер, играя на укулеле»

Малкольм Лоури — имя этой недели. Отравление барбитуратами — намеренное или случайное, алкоголизм, сценарная адаптация романа Фицджеральда «Ночь нежна», и, конечно, свой собственный роман, получивший категорию «один из самых величайших за всю историю литературы». Габриэль Гарсиа Маркес говорил, что читал его чаще, чем любой другой в своей жизни, а Эрнест Хемингуэй перечитывал шесть раз, последний — за два дня до своего самоубийства.

«У подножия вулкана» — аллегорическая панорама ада, в котором бьется, терзается и страждет человеческая душа. Без Данте здесь, конечно, не обошлось. Бонусом и отсылки на «Антигону» Софокла. Антигона — дочь Царя Эдипа, с ее судьбой боги обошлись очень сурово.
Роман автобиографичный. Время действия — один день. Последний день для героя. Своеобразная исповедь беспробудного пьяницы, потерявшего в этой жизни все, кроме способности чувствовать. Продано.