Девяносто историй, написанных Джоном Кейджем в качестве лекции, которую он читал под музыкально-шумовое сопровождение, создаваемое пианистом Дэвидом Тюдором, — небольшая часть литературного наследия американского композитора, писателя, художника и миколога-любителя. Впервые эти истории были опубликованы в культовой книге Кейджа «Тишина» (Silence, 1961): шестьдесят из них собраны в разделе «Неопределенность», а тридцать разбросаны по книге. В последовательности историй нет никакого принципа. Они напоминают лотерейные билеты, которые автор не глядя вынимает из стеклянной чаши. Но у большинства из них есть общая черта: они (как, впрочем, и лотерейные билеты) обманывают наши ожидания — ожидания развязки, морали, кульминации, разрешения. Джон Кейдж советует читать их так же, как читают газеты «без определенной цели: иначе говоря, когда твой взгляд скачет по странице туда-сюда, а ты параллельно реагируешь на происшествия и звуки вокруг».

Бумажная версия.

В моем калифорнийском детстве все верили в две вещи, от которых людям, как считалось, одна только польза. Конечно, были и другие такие вещи: например, шпинат и овсянка, — но в данный момент я говорю о солнце и апельсиновом соке. Когда мы жили в Оушен-парк, меня каждое утро выгоняли на пляж, где я весь день возводил на песке аттракционы — замысловатые трассы, сбегавшие под горку, с туннелями и пандусами, а потом скатывал по ним маленький твердый каучуковый мячик. Каждый день незадолго до полудня я терял сознание, потому что не выдерживал столь долгого пребывания на солнце. Теряя сознание, я не падал, но ничего уже не видел вокруг — везде, куда ни глянь, были только стайки черных пятен. Скоро я научился в этом со сто янии ослепленности находить дорогу к лотку с гамбургерами, где покупал что-нибудь поесть. Сидя в тени, я постепенно приходил в себя. Гораздо больше времени — собственно, около тридцати пяти лет — мне понадобилось на выяснение того факта, что апельсиновый сок мне тоже ни в коей мере не полезен.

В последние годы Дайсэцу Тэйтаро Судзуки читал много лекций в Колумбийском университете*. Вначале на кафедре религии, а потом где-то еще. Наконец обосновался на седьмом этаже Философского корпуса. Окна аудитории выходили на две стороны, посередине стоял большой стол, на столе — пепельницы, вокруг стола и вдоль стен — стулья. На всех стульях всегда сидели люди и слушали, несколько человек обычно стояли у дверей. На стульях за столом сидели те два-три слушателя, которые записывались на курс, чтобы прослушать его официально. Лекция длилась с четырех до семи. За этот промежуток времени почти все иногда ненадолго задремывали. Судзуки никогда не говорил громко. В хорошую погоду окна открывали настежь, и самолеты, вылетавшие из Ла Гуардии, порой проносились прямо над крышей, заглушая то, о чем хотел поведать Судзуки. Он никогда не повторял то, что успевал сказать в момент пролета лайнера. Мне особенно запомнились три лекции. Когда он читал их, я даже под дулом пистолета не смог бы уразуметь, что же он, собственно, говорит. И лишь примерно через неделю, когда я брел по лесу и искал грибы, мне всё вдруг стало ясно.

* Дайсэцу Тэйтаро Судзуки (1870–1966) — японский философ, популяризатор идей дзен-буддизма в Европе и США. В Колумбийском университете Судзуки вел семинары в 1940-х годах.

Пэтси Дэвенпорт послушала мою пластинку, вышедшую на «Folkway Records». И сказала: «Когда началась история про мой вопрос о твоем отношении к Баху, всё вспомнилось совершенно четко, с кристальной ясностью — я вновь прожила те минуты. Скажи-ка, что ты мне ответил? Как ты относишься к Баху?» Я сказал, что не помню, что тогда наговорил — был смущен. А потом, на следующий день, я, как все гда, призадумался. Отказаться от Бетховена, всех этих эмоциональных кульминаций и прочего, для американца довольно легко. От Баха отказаться труднее. Музыка Баха наводит на мысль о порядке и облагораживает в сознании своих слушателей их почтительное отношение к порядку, а в их жизни порядок выражается в том, что они трудятся каждый день с девяти до пяти и окружают себя бытовыми приборами, которые, если воткнуть вилку в розетку, с божьей помощью работают. Некоторые говорят, что искусство должно быть образцом порядка, чтобы хоть ненадолго защитить нас от хаоса, поджидающего, как им известно, за ближайшим углом. Джаз — все равно что Бах (мерный ритм, безотказный мотор), и любовь к Баху обычно уживается с любовью к джазу. В джазе больше соблазна и меньше морализаторства, чем у Баха. Он воспевает радость и боль физического существования, а Бах близок к Церкви и другим подобным вещам. Зная — а уж мы-то знаем — что очень многие джазисты проводят ночи без сна и даже принимают наркотики, мы позволяем себе сделаться — по крайней мере, симпатически, путем мистического соучастия — торчками и полуночниками. Отказаться от Баха, джаза и порядка нелегко. Пэтси Дэвенпорт права. Вопрос очень серьезный. Ведь если мы это сделаем — в смысле, от всего этого по доброй воле откажемся — с чем мы останемся?

В Стони-Пойнт, в низине близ реки есть улица, где в изобилии растут грибы нескольких видов. Я часто туда заглядываю. Несколько лет назад, в мае, нашел там сморчок — деликатесный гриб, крайне редкий в округе Рокленд. Это был восторг. Когда я собираю грибы, никто из живущих на этой улице со мной не заговаривает. Иногда дети подходят и пинают грибы, до которых я не успел добраться. В общем, на следующий год после находки сморчка я в мае отправился туда, рассчитывая опять найти сморчок — а оказалось, что на месте, где он рос, выстроили шлакоблочный дом. Пока я рассматривал изменившийся пейзаж, все окрестные жители высыпали на свои террасы. Один сказал: «Ха-ха! Нет больше ваших грибов».

Джордж Ментор* развел ирисовый сад и год от года совершенствовал его — все банальное выкидывал на помойку. Однажды ему рассказали о другом превосходном ирисовом саде. Он ревниво навел справки. Оказалось, это сад мусорщика, обслуживающего дом Ментора.

*Джордж Ментор — американский фотограф.

Я накопал кабаньего арахиса и отварил его со сливочным маслом, солью и перцем для Боба Раушенберга и Джаспера Джонса. Мне не терпелось узнать, как он понравится Джасперу Джонсу, потому что я знал, что он любит настоящий арахис, отваренный по южному рецепту. Мне было любопытно, найдет ли он сходство между отварным арахисом и кабаньим арахисом. В северных штатах мало кто вообще видал отварной арахис. А про кабаний арахис говорят, когда попробуют, что на вкус он наподобие каштанов или бобов. Короче, Джаспер Джонс сказал о нем: очень вкусно, но на отварной арахис не особенно похоже. А потом, в ноябре, поехал на несколько недель в Южную Каролину. А когда после его возвращения мы увиделись, сказал, что опять ел там отварной арахис и по вкусу он очень похож на кабаний.

Бумажная версия.

Творческие люди много говорят о свободе. И вот, при помнив выражение «свободен, как птица», Мортон Фельдман как-то пошел в парк и понаблюдал за нашими пернатыми друзьями. И вернувшись, сказал: «А знаете что? Они не свободны: они дерутся за хлебные крошки».

Меня пригласили исполнить мои «Сонаты и интерлюдии» в доме одной пожилой дамы в Бёрнсвилле, штат Северная Каролина, — там больше ни у кого не было рояля. Я пояснил, что подготовка рояля займет не меньше трех часов, и еще несколько часов мне нужно дополнительно, чтобы порепетировать перед концертом. Договорились, что я приступлю к ра боте сразу после ланча. Примерно через час я решил сделать передышку. Закурил, вышел на веранду, где увидел хозяйку в кресле-качалке. Мы разговорились. Она спросила, откуда я родом. Я сказал, что родился в Лос-Анджелесе, но в детстве воспитывался то там, то в Мичигане; проучившись два года в колледже в Клермонте в Калифорнии, провел полтора года в Европе и Северной Африке, а вернувшись в Калифорнию, переехал из Санта-Моники в Кармель, оттуда — в НьюЙорк, потом вернулся в Лос-Анджелес, потом были, в том порядке, в каком я их перечисляю, Сиэтл, СанФранциско и Чикаго, а в данный момент я живу в НьюЙорке в квартире окнами на Ист-ривер. Затем я спросил: «А вы откуда родом?» Она сказала, указав на автозаправку на той стороне улицы: «Оттуда». А потом сказала, что один из ее сыновей склонял ее ко второму за всю жизнь переезду, потому что она теперь живет одна, если не считать слуг, — звал поселиться вместе с ним и его семьей. Она сказала, что отказалась, потому что в незнакомом месте нико гда не сможет почувствовать себя как дома. Когда я спросил, где живет ее сын, она сказала: «На нашей улице, в нескольких кварталах отсюда».

Я был на концерте на верхнем этаже Таун-холла. Композитор, чьи произведения исполнялись, включил в программку свои мысли. Одна из них сводилась к тому, что в мире слишком много боли. После концерта я вышел вместе с композитором, и он стал говорить мне, что исполнение оставляло желать лучшего. И тогда я сказал: «Что ж, музыка мне понравилась, но я не согласен с мыслью из программки, что в мире слишком много боли». Он сказал: «Что-о? Разве вы не думаете, что боли предостаточно?» Я сказал: «Я думаю, что ее примерно столько, сколько требуется».