клетчатая рубашка, желчь, тяжело дышать
страшно, что-то сжимается в груди, оправа очков давит на нос
холодные стены, жесткие стулья, серый свет
тяжелые ботинки, красные фары, высокие ограждения
зачем?

я не умерла, у меня просто осень

она так очаровательно глупа.
настолько чистыми могут быть глаза, ничего за собой не скрывающие.
наивность подкупает даже самых стойких. даже меня.
конечно, как не кидаться защищать того, чьи губы так мило складываются в улыбку.
кажется, беды обходят стороной обладательниц белокурых локонов, потому что эти слезы бессмысленно проливаются для каждого случайно зрителя.
как хорошо, что зависть чужда бесстрастным наблюдателям и случайным обладателям.

мы— существа на разных ступенях эволюции. все, что мне остается— задирать голову и молиться (о тебе или на тебя?).
может, нас с тобой отличает наличие антигена-б? или надбровные дуги?
совершенное творение природы, идеал, высеченный из мяса, сколько таких, неудачных созданий, понадобилось, чтобы появился ты?
где-то, в глубине хрусталика, отражается вытянутый череп и меховой покров.
смотрим друг на друга с разных сторон клетки.
но кто из нас заперт?

прошу, признайтесь, кто меня так подписал

в пятом классе мой школьный приятель сказал, что кости ломаются с характерным хрустом, и звук выходит похожий на тот, который издает крошащийся мел. почему-то этот факт плотно засел у меня в голове.
мне посчастливилось узнать, что это не совсем так, всего через полгода, когда девочки решили показать, как выглядит мир за пределами книг и учебников. он холодный, как асфальт, намокший от дождей, болючий, как воздух, вырывающийся из легких с хрипами, и равнодушный к мольбам о пощаде. он подчиняется всего нескольким правилам: беги, пока можешь, защищай голову и ни за что не плачь.
а что насчет хруста, он появляется не сразу: когда ломаются кости, слышны лишь чьи-то крики, хрипы и шум крови, прилившей к голове. хруст появляется после, в воспоминаниях о тех днях. он сопровождает в принятии каждого решения, становится громче в дождливые дни и с каждым резко сказанным словом.
от него не сбежать, как не сбежать от собственных ребер в отражении, кое-как срощенных в одной из районных больниц.
к счастью, боль покидает тело быстрее, чем страх, вырывающийся с каждым выдохом и взмахом ресниц. он бежит по венам, заменяя кровь, а потому сломанные носы и ребра, фингалы и ссадины воспринимаются как обязательное последствие каждого принятого решения.

в ростове будничном нет места,
а итальянский бархатист, и листья валятся не резко, так тягостно спадая ниц, как бы желая уклонится
от умирания в пыли публичка зелень сохранила, тебе велят "читай-беги"
с её фасада лица старцев, из камня выбиты как львы, разбиты улицы от танцев и ты разбит идёшь по ним,
не пожелаешь осмотреться
на -дцать стоящих вразнобой аптек, театров, головой
не уследишь за мыслью в скверах, архитектурная игра,
чтоб чёрта сломана нога
уж не сросталась никогда,
а бога руки через РАСО
протянут моцарта игру,
понятным станет всё и сразу,
но не понятно почему.

прямолинейность— удел тех, кто не умеет говорить загадками.

я же потерялась в своих метафорах, афоризмах и играх в горячо-холодно.

больше не нужно ничего понимать, считывать контекст и угадывать мысли, стараться вникнуть в суть.

отныне можно быть сложной и непонятной даже для себя, ведь ничего все равно не изменится.

вывод недели: со мной невозможно обсуждать литературу, так как формализм въелся мне под кожу

как выбирают книги, подпирающие ножку стула?
почему довлатов лежит под шкафом, а шолохов за тумбочкой?

он так любил эти затертые корешки, измятые страницы и засаленные оглавления, что мне жизненно необходимо было показать: я главнее. может, другая реальность действительно интереснее моих слов, но теперь она лежит, скукожившаяся и облупившаяся, вызывающая лишь раздражение, под очередным покосившимся столом.
каждый раз проходя мимо, меня так и тянет пнуть их подальше под кровать, на секунду забыв о всех словах, по священных ценности книг.
скоро дождь и ветер, врывающиеся из окна, окончательно размоют ненавистные буквы, а тяжесть шкафа продавит корешок, и, возможно, тогда придет прощение.

ведь в итоге вы все равно лучше меня.

ура, 19 лет без отношений
поздравления как обычно принимаю в виде переводов на карту
2202208125923137

или я неправильно переформулировала: «лучший подарок для художника— репост его работ»…

рано или поздно прострелы погаснут, прожекторы выключатся, занавес опустится, овации стихнут.

зрители разбредутся, гримерка опустеет, грим сползет, костюм разойдется по швам, актеры выйдут из образов.

зеркала покроются пылью, губы обветрятся, плакаты, расклеенные по городу, будут сорваны, сюжет забудется.

в конце-концов, и артисты, и зрители постареют. и может тогда глупая ошибка в реплике больше не будет важна.

я репостила этот текст, потому что он мне очень нравился, но сегодня услышала его вживую, и оказалось, что это часть чего-то большого (ну как чего-то, рассказа)
до сих пор нахожусь под впечатлением и разбираю отсылки
ну, и, конечно, делюсь полным рассказом

мне тут сказали, что от моих текстов создается впечатление, будто с меня сняли кожу и теперь каждое движение причиняет боль.
не буду ни подтверждать, ни опровергать, но мне кажется, что этот метод немного исчерпал себя, и стоит поискать себя в чем-то новом, ведь в слишком сильную откровенность вдаваться я не хочу, а от автофикшена уйти не могу.
через месяц приближается год, как я пишу, и, наверное, пришло разочарование. самой в себе, окружающих в моих текстах, мое в этом литературном методе.
за почти год так и не научилась писать концовки, но поняла, что стоит развиваться. (как?)

длинные темные вечера наедине с болью в коленях и поцарапанной виниловой пластинкой должны увенчаться гениальным романом или как минимум неплохим рассказам, но почему-то ведут только к странным звукам из проигрывателя и поискам нового действующего вещества в обезболивающих.
все эти красиво страдающие, вечно упивающиеся своей болью дураки были неправы, выбора лишь два: судорожный кашель, сжимающий легкие каждую ночь, или аритмия, неизбежно наступающая после использования ингалятора.
синдром мюнгхаусена предельно ясен, как же называется то, что заставляет отменять записи, переносить и не приходить?
не жаловаться, не плакать, не думать, улыбаться и не кашлять на собеседника, это неприлично.
не озвучивать очевидные мысли, смотреть широко распахнутыми глазами, не морщиться, наступая на левую ногу.
выпрямлять кудри, удлинять ресницы и наконец-то стать настоящей женщиной.