Замечательные слова:

Уж поздно. Ночь темна.
Мурзилке не до сна.
Ни берега, ни дна —
Все начинать сначала.

Ружье почистил он.
Вложил в него патрон.
Он не сошел с ума —
Ты ничего не знала.

Замечательные слова.

Верная постановка вопроса: герой не должен оставаться безымянным. Любой, включая современных. Сан Саныча Прохоренко, кстати, в родном Тюльганском районе Оренбургской области ещё как чтят. Про Магомеда Нурбагандова и речи нет. Да и остальных по списку, если уж рассекретили, то и почитают.

Просто есть ещё и цифры ухода в ИГИЛ* из отдельных регионов. И не всегда они возвращаются двухсотыми. И не всегда туда уходят все симпатизирующие шайтанству подобного рода. Живут с нами. В той же стране, где и родственники героев. Названных и безымянных.

В общем, сложный пока вопрос — кого и как рассекречивать и почитать. Но куда менее сложный, чем ещё лет пять назад.

Резиновая утка, холодильник, кресло в виде руки, телевизор Benikoff... Control и изменённые вещи выходят в реал: встречайте мини-багет зла! И недораха.

Председатель нижней палаты парламента публично рвет свой экземпляр ежегодного послания главы государства. Холст, масло, Капитолий, 2020 год.

Следует признать, что по сравнению с годом 1993-м Руслан Имранович определенно похорошел. Осталось дождаться указа № 1400 в исполнении Трампа. И, конечно, "Абрамсов" в районе Капитолийского холма.

А, нет, расходимся. Нэнси Пелоси абсолютно права. Она тут как полиция моды сидит, а не как спикер. Статочное ли дело, два года в одном и том же на свидания ходить. Фу таким быть, Дональд. Просто фу.

"Мы своих не бросаем". Вот наконец-то и прозвучало.

И тут неважно даже, о чем. Просто эвакуация наших из Уханя под это определение подходит лучше всего.

Для начала. Яркого, запоминающегося. Учитывая масштаб событий — глобального по звучанию.

А потом, если что — действовать в любой ситуации в том же духе. И не говорить, что никто никого ни о чем не предупреждал.

Кто на маску цены задерет, тот ею же и накроется. Ну, будем считать, что именно ею. Дети же читать могут.

Не люблю слово "хайп". А вот некий sic transit любого хайпа зафиксировал с удовольствием. Впрочем, интересно, помнит ли ещё кто-нибудь сравнительно недавний ажиотаж вокруг икеевских акул.

Вся беда в том, что когда высокоранговые дедушки у нас начинают заговариваться, их зачем-то продолжают печатать. Вместо того, чтоб отстать от заслуженных людей. С другой стороны, Изборский клуб это такая специальная организация, там заговариваются чуть более чем все, даже в далеком от типичного для деменции возрасте.

https://izborsk-club.ru/18740

Поэтому — только Валдайский! Впрочем, должен же быть ещё и клуб, куда джентльмены не ходят.

Слушать со звуком, смотреть до конца. Вспоминать, про что музыка. Учиться, учиться и учиться, чтобы выбраться на 80 lvl.

Федеральные территории с прямым управлением — это давно пора, кстати. А то губеру в ЗАТО и т.п. нормального входа и так нет, а если что произойдет — спрашивают по полной. Чистая ясность, ничего более.

Обожаю стилистику коллег вековой давности.

"Недавно в помещении фанерного цеха фабрики появилась надпись на фанере: "Бей жидов, спасай Россию!" Прочитав эту надпись, некоторые рабочие смеялись, другие же очень горестно вздохнули".

Вообще-то мне тоже странно, когда кто-то нападает на государство за намерение — причем реальное, многими годами практики закрепленное — не что-то у человека забрать, а наоборот: что-то людям дать. Материнский капитал вот, к примеру.

Вдвойне странно, когда на государство по этому поводу нападает депутат. То есть, избранник тех самых людей.

Втройне — когда депутат региональный. То есть, по идее, вообще с земли. И вроде бы человек должен понимать принцип "дают — бери, бьют — беги"... ну, как минимум не хуже своих избирателей.

А потом приглядываешься к заголовку из серии "глава фракции КПРФ во Владимирской области раскритиковал..." — ба, да это же сам Максим Леонардович Шевченко. Фу ты, отлегло, а я-то было подумал уже.

Нашли, право, коллеги в рабочей группе по Конституции, с кем полемизировать. Ещё вот с Водонаевой можно поспорить, она теперь тоже говорящая и дюже оппозиционная. Не, правда, хоть иногда на адреса отправления смотрите, прежде чем ответа удостаивать.

Если бы я вам стал перечислять глав регионов, которые через пять-десять минут разговора выходили на тему "государь, верни распределение после вузов" — причем в разговорах вовсе не на тему высшего образования, а, допустим, по промышленной политике, по развитию науки, по нехватке кадров на местах: врачей, учителей и т.д. —

короче, будем считать, что на тему прикрепления выпускника к той или иной желанной губеру земле выходили практически все. Тем более, что оно так и было. А губернаторов за три года накопилось у меня три с половиной десятка.

Ну вот сегодня на Госсовете поставлена точка: "обязаловкой ничего решить нельзя". А вот целевые наборы, региональные льготы, гонка плюшек и привилегий для молодых специалистов, особенно тех, кто на село и в районы едет — вот это можно. Это и есть реальная конкуренция между субъектами, а вы как думали.

Ахтунг! Вмешательство во внутренние дела! Der Kokoko!

Ван Гог написал цветущий миндаль в 1890 году, только поселившись в Сен-Реми, монастырском приюте для душевнобольных. Написал в подарок брату Тео и его жене Йоханне, Йо, как её звали в семье, у которых тогда как раз родился сын, Винсент-младший; сестре Виллемине он рассказывал в письме, что привёз "для малыша Тео и Йо довольно большую картину — белые цветы миндаля, большие ветви на небесно-голубом фоне". Тео и Йо повесили её над пианино.

Фотография, которую я взяла с сайта музея Ван Гога, то есть, лучше не придумаешь, не передаёт ровным счётом ничего. "Небесно-голубой фон", о котором говорит Винсент, это, собственно небо и есть, горячее сияние неба сквозь цветущие ветки; у нас, в нижнем Поволжье, такое бывает, когда цветут абрикосы, ещё до листьев, первыми — а на юге Франции первым просыпается миндаль.
К миндалю Ван Гога выходишь с лестницы, из коротенького тёмного коридорчика, будто в рай. Он светится впереди таким счастьем, таким необъятным обещанием, что сама материя тебя замещается этим светом, и в мире не остаётся ничего, кроме белых цветов, больших ветвей и неба. "Присмотритесь, — вкрадчиво вступает аудиогид, выдержав уважительную паузу, — с какой точки Ван Гог видит дерево?". Ты послушно присматриваешься и понимаешь, что вы с Ван Гогом то ли стоите под миндалём, задрав голову, то ли лежите на земле, головой к стволу, и цветущая крона над вами повсюду, во весь окоём, и это вы — дерево в цвету, и светятся сквозь вас небеса.
Этот взгляд, это цветение Ван Гог привозит малышу Тео и Йо, и они вешают картину над пианино, и Винсент-младший, который потом станет основателем музея, смотрит на неё с младенчества... хотелось бы осознать, как это, но это будет лишь упражнением фантазии, опыт невозможен.

За миндалём начинается последний зал музея Ван Гога — Сен-Реми и то, что после. Кое-что из висящего там видеть физически больно: вот здесь болезнь сгущается так, что краска встаёт дыбом, спастическим рельефом, а тут судорога чуть ослабевает, и можно коротко, спешно продышаться.
Скажу в сторону, что, как человек, с одиннадцати лет живущий с мигренью, я очень примерно, в гомеопатическом разведении, представляю, каково это, когда мир вдруг начинает дробиться и наступать на тебя слишком насыщенными тонами и слишком отчётливыми фактурами — боль, взламывающую изнутри череп, принимаешь после этого почти с облегчением. Перед мигренью оно длится полчаса-минут сорок; что бывает, когда оно неотступно, видишь и проживаешь в последнем зале музея Ван Гога, зная, чем всё закончится.

Но начинается всё с цветущего миндаля.
С беспримесной радости, с желания сообщить её, разделить — которое за неимением лучшего слова приходится называть любовью. С бесконечного мгновения торжества, покоя и совпадения всего со всем, освобождающего от любой боли и муки, со спасения. Между тобой и последним отчаянием всегда стоит цветущий миндаль.

Это не значит, что отчаяния не будет; на пятом десятке я плохо верю в счастливые исходы и ещё хуже в хеппи-энды. Это лишь значит, что свет во тьме светит, и тьма не объяла его, и есть место, где этот свет сложен на холсте из красок: довольно большая картина, белые цветы миндаля, большие ветви на небесно-голубом фоне — сложен уходящим во тьму и ушедшим в неё.

Винсент Ван Гог, "Цветущий миндаль", 1890 г.