Пересмотрела сегодня фильм Пола Верховена Starship Troopers 1977 года, там люди делятся на граждан и мирных жителей, и право голосовать есть только у первых. Еще граждане могут получить от государства: оплату обучения, более быструю очередь в получении лицензии на заведение детей, возможность стать политиком и т.д.

А стать гражданином можно только одним способом — отслужив в армии. А планета в состоянии войны, так что служба в армии равна участию в войне.

Люблю вспоминать утрированные примеры о праве голосовать, когда вижу очередные куски дискуссии о том, что это право должно быть только у «хороших, и кто такие хорошие мы, хорошие, определим сами».

Я в целом удивлена тому, каким вышел вокруг меня разговор, когда стало известно, что Трамп назначил пресс-секретарем Госдепа лесбиянку, то есть — о, ужас — какая-то лесбиянка захотела стать пресс-секретарем Госдепа при Трампе. И что глава правой политической партии Германии — открытая лесбиянка.

Какого хуя и как себе свои выборы объясняют консервативные лесбиянки? Это, по-моему, страшно интересные вопросы. Я тоже испытываю удивление, когда слышу о консервативных квирах. Но интересно, почему меня это так удивляет? Как связаны сексуальность и политическая партия?

Но что-то обсуждение этих новостей на раз-два превратилось в «как вообще земля держит этих ублюдочных необразованных деревенщин, которые голосуют за консерваторов, не должно быть у таких право голоса и чтоб они сдохли», а через запятую «мир перестает быть добрым и катиться к чертям, как же так?»

Обычно это еще те же самые люди, которые убеждены, что они то за все хорошее и против всего плохого.

Но есть ощущение, что если я зайду в комментарии к таким людям и спрошу

про это противоречие посланий, или о том, что такое тогда демократия — когда хорошие голосуют за хороших? Может, вернемся хотя бы к вопросам удивления от того, что бывают консервативные квиры? Поговорим о том, почему нас это удивляет? Универсально ли то, что политическая позиция связана с ориентацией? Когда мы начали так считать? Почему? А между российскими, немецкими и американскими консерваторами вообще есть что-то общее? А что мы имеем в виду, когда говорим о российских консерваторах? А немецких? Если в стране авторитаризм и политики не существует — то верно ли то, что мы просто обозвали все плохое консервативной политикой? А сами эти две несчастные лесбиянки из Госдепа и АдГ говорят о том, что такое консервативная партия для них? 

То меня сожрут вместе с американскими и немецкими консерваторами. 

Примерно это все я вывалила на Катю из @howtolooksmart, Нараспашку и @youtried, которая обречена быть для меня распределяющей политической шляпой с тех пор, как отучилась на политического философа. 

Катя сказала, что читала статью той лесбиянки из Госдепа, и та удивительно говорит о том, что когда-то выбрала уйти от демократов к республиканцам, потому что считает, что среди республиканцев в США существует дискуссия и там еще можно не быть согласными друг с другом по всем вопросам, но при этом оставаться на одной стороне, тогда как демократы следят только за тем, насколько идеально корректно ты выражаешься и сожрут тебя первыми, если ошибешься.

Я ахуела, что формулировка «я ушла к консерваторам ЗА дискуссией» может существовать, и попросила Катю написать какой-то текст, который бы добавил контекста этому разговору про консервативных квиров. И она написала.

Но держитесь, текст в четыре поста..

(2/4)

Исторически борьба за ЛГБТ-права и республиканская политика были связаны намного теснее, чем кажется сейчас. Демократический президент Клинтон поддержал политику Don’t Ask, Don’t Tell и подписал Defense of Marriage Act, который продержался до 2015 года. Мы привыкли думать, что ЛГБТ-консерваторы — это небольшое или нишевое, странное явление — но исторически, и статистически это попросту не так.

У консерватизма множество сторон — например, фискальный консерватизм (низкие налоги, меньшее государственное регулирование и ограничение федеральных полномочий по регулированию бизнеса), военная политика и политика в области национальной безопасности.

Есть и неидеологические факторы — образование, класс, гендер, раса: например, исторически белые богатые геи более склонны поддерживать консервативную политику по вопросам более широким, чем «браки и прайды».

Кроме ориентации, есть и другие, порой куда более мощные маркеры идентичности. Есть вещи, которые в силу особенностей устройства американского общества заставляют многих отрицать, что они участвуют в какой-либо политике идентичности или извлекают из нее выгоду: в первую очередь я американец, консерватор, христианин, который, так уж получилось, гей.

Так что ЛГБТ-республиканцы были всегда, их всегда было много, у них всегда были разнообразные мнения, здесь как раз не происходит ничего нового. Явление последних лет — это удивление от существования ЛГБТ-республиканцев.

Почему нас так это удивляет?

Природа этого смущения — в американизированной концепции идентичности, где идентичность — это то, что тебя отделяет от абстрактного «большинства», предписывает тебе определенное поведение и групповую лояльность. Борьба за свои права в американизированном обществе возможна только внутри отдельной группы, объединенной ключевым общим интересом.

Это хорошо заметно, если сравнить национальную социально-политическую модель США и какой-нибудь европейской страны, например, Франции — хорошо, что это кто-то сделал до нас.

Французская модель ассимиляции предполагает преуменьшение различий между меньшинствами и большинством: люди скорее будут стремиться подчеркивать сходство и общность интересов, чем настаивать на различиях.

Принадлежность нации, культуре, семье, социальному классу и важнее, чем отдельные lifestyle choices, и отдельные lifestyle choices непосредственно следуют из этой принадлежности.

«Невозможно представить, чтобы "шкаф" функционировал в рамках французской республиканской модели, которая стирает маргинальную сексуальность и другие признаки различия и которая не поощряет "стратегии сопротивления" против "французскости" как таковой».

Как это работает на практике? Наша Алис Вайдель, лидер немецкой «Альтернатива для Германии» — в духе Косимы из Orphan Black, буквально говорит, что my sexuality is not the most interesting thing about me (моя идентичность не самая интересная вещь во мне)

Но она, конечно, использует свою идентичность, чтобы формировать свою повестку и повестку партии — умело пользуясь тем самым предположением, что её сексуальная ориентация что-то сообщает и о её политических взглядах.

Например, в одной из речей она сходу сообщает, что в её последователях нет нетолерантных людей.

И, далее — что основная угроза ЛГБТ-людям в Германии исходит не от наличия или отсутствия однополых браков, а от «мусульманских банд». Вот так, простым движением руки «я — лесбиянка; я защищаю наш с вами way of life; вы, которые пришли меня слушать, хорошие люди, и умеете отличить, что для нашей стороны хорошо, а что — плохо, и я — это хорошо» и выстраивается политика Вайдель.

(3/4)

Смотрите:

the gays and lesbians in this country will not care at the end of the day whether their relationship is a ‘registered life partnership’ or ‘marriage’ when they do not dare to go out on the street, arm in arm

Я внимательно слежу за тем, кто действительно угрожает ЛГБТ-людям в Германии, потому что я — одна из вас. Наша безопасность зависит только от сильной, безопасной Германии — никакая мелкая групповая лояльность и борьба за права меньшинства не будет иметь смысла без этого более крупного, общего проекта. Реальная причина проблем ЛГБТ людей — не отдельная, специфическая ЛГБТ-проблема, а общая проблема всего немецкого общества. Безопасность ЛГБТ-людей — это не какая-то отдельная, специфическая безопасность, а общая безопасность всего немецкого общества. И наш враг — не внутренний, это внешний враг, захватчик, опасный вирус (некоторый Другой — например, мигранты), это атака на наш совместный образ жизни. Если не будет никаких «нас», где можно задуматься о равных браках, то не будет и браков. И вообще ничего не будет.

Такая позиция во многом обусловлена европейской концепцией идентичности. Это замкнутый круг: я свободен быть ЛГБТ-человеком, потому что я родился немцем (= в свободной стране, в демократическом либеральном государстве, в богатом государстве), и, если образ жизни немецкого гражданина будет разрушен внешней атакой (мигрантов, ислама, Других с другим образом жизни и ценностями), я перестану быть свободным быть ЛГБТ-человеком. Это ключевая позиция, именно это — линия фронта, все остальное — просто мелкие тыловые дрязги.

По соседству проживает гомонационализм (Immigrant = Muslim = homophobic and misogynistic), то есть национализация квир-повестки неолиберальными и корпоративными структурами для подкрепления политических проектов, выступающих против иммиграции, или иной идеологической борьбы (обычно это Запад vs Другие).

Это такая экономико-корпоративная борьба: если группы бьются друг с другом за ресурс (например, права), то подспудно существует предположение, это этот ресурс конечен: кто-то найдет, кто-то потеряет. Это рыночная логика. Гомонационализм — это не просто «плохая политика» конкретных людей, партий или даже государств, это часть современной структуры власти.

Гомонационалистическая модель предлагает представителям отдельных групп возможность обрести социальную идентичность относительно «внешней» группы, с которой / на фоне которой себя можно позиционировать — и да, в Европе это чаще всего это мусульмане, мигранты, «дикари».

Это позволяет установить простую оппозицию между гомогенно современными и дружелюбными к ЛГБТ «нами» и столь же гомогенными, антимодернистскими, гомофобными «ними».

И эта борьба важнее возможных проектов, мыслящихся как локальные или индивидуалистические — это борьба за мировую гегемонию, это экзистенциальная схватка, никакие вопросы браков или прайдов даже рядом не стоят.

Националистическая логика снимает вопрос более мелких различий.

В этом тоже мало нового: в 2011 году Сара Шульман критиковала Израиль именно за гомонационализм (и его орудие — пинквошинг) и за использование квир-позитивной повестки, чтобы «модернизировать» свой образ и отвлечь глобальное сообщество от преступлений против человечества.

(4/4)

Тогда же еще одна исследовательница, Майя Микдаши, написала статью «Gay Rights as Human Rights: Pinkwashing Homonationalism», где описала гомонационализм Израиля как «политическую стратегию в рамках дискурса исламофобии и арабофобии, которая является частью более масштабного проекта по закреплению всей политики в рамках оси идентичности и идентифицирующих (и поддающихся идентификации) групп.

Таким образом, критики пинквошинга, которые предполагают существование международного квир-товарищества, повторяют центральный принцип гомонационализма: гомосексуалы должны быть солидарны и сопереживать друг другу, потому что они гомосексуалы».

Наконец, мы частенько стремимся забыть о связи политики, культуры и экономических отношений. Мы представляем (по какой-то причине) сексуальную идентичность и квир-культуру чуждой древнейшим и понятнейшим вещам: статусу, политическому и экономическому успеху. Стоит выбирать, так сказать, себя — свою идентичность, даже если это предполагает потерю всего остального, в том числе включенность в нечто большее (нацию, культуру, семью, корпорацию).

Это тоже, во многом, специфический взгляд на вещи: предполагается, что «выбрав себя» и, например, потеряв семью или работу, ты найдешь пристанище внутри того меньшинства, с которым ты теперь соотносишься, и получишь там все то, что ты потерял. Но почему?

Опять же, можно предположить, что это исторический bias: раньше ориентация реально могла стоить работы на вполне формальных основаниях. Сейчас это уже не так — открытые лесбиянки тоже могут быть злодеями и получать за это хорошие деньги! Разве не здорово? Равенство!