В настольной игре Древний Ужас есть карточка колоды мифов, которая утверждает нечто неожиданное для лавкрафтианского универсума: «Мир не сдаётся». Но возможно, это именно та простая и понятная грань его этики, которая ускользает от пессимистической настройки.

Те, кого Бен Вудард берет в союзники, зачастую не так просты и однобоки, как та позиция, которую последовательно раскрывает сам тёмный виталист. Тот же Шопенгауэр учил и состраданию и аскезе, хоть и жил вообще иначе. Он был сложным, многогранным, можно сказать бунтующим. В жизни Шопенгауэр был не чужд радостям и деструктивному, порывистому чудачеству. Ну а уж Лавкрафт...

Лавкрафт вообще не так прост, как кажется тем, кто, по зачеманию Грэма Хармана на первых страницах weird-реализма, относит любую прозу о неописуемом и чудовищах к незаслуживающей внимания бульварной культуре. Я сам часто обращался к тексту Вударда «Безумная спекуляция и абсолютный ингуманизм: Лавкрафт, Лиготти и weirding философии», где Лавкрафт предстаёт как исключительный материалист, который разрушает привычную эпистемологию, низводит человека и приостанавливает действие привычных законов мироздания. Это всё так. Но вместе с тем, проза Лавкрафта удивительным образом и гуманистична.

Вудард прав, что Лавкрафт — материалист: его монстры — не сверхъестественны, а «сверх-естественны», т.е. подчиняются неизвестным нам законам природы. Но этот материализм не отменяет того, что человеческое переживание ужаса требует гуманистического языка. Чтобы изобразить распад эпистемологии, Лавкрафту нужно было дать читателю точку опоры — и этой точкой стал его герой, который продолжает чувствовать, бояться, записывать. Можем ли мы представить, что его герои, из числа тех, кого миновало спасительное безумие, прекратят борьбу, надеясь на милосердие небытия? Далеко не многие так поступят. Рэндольфа Картера иногда считают литературным аватаром автора, и его мы уж точно не назовём квиетистом. Даже культисты преследуют цели, сопряженные с деятельным и в каком-то смысле витальным представлением о своем жизненном проекте. Это тоже субъектность.

Я не утверждаю, что Лавкрафт гуманистичен в просвещенческом смысле. Но его проза была бы как раз бульварна и невыносима, если бы герои столкнувшись с миром вели бы себя только как мясные марионетками, если бы в угоду пессимистической оптике был принесён в жертву или заключен в скобки пыл борьбы, который настолько же фундаментален, как сама жизнь. Именно их отчаянная борьба, их обречённая попытка понять и сохранить рассудок создаёт то самое напряжение, которое делает лавкрафтовский weird работающим. Гуманизм здесь — не идеология, а настоящее интенсивное переживание крушения, то, что человек сохраняет не по той причине, что оно верно, истинно или полезно, но потому, что это и есть он сам. Если бы герой не был человеком, его столкновение с нечеловеческим не было бы таким сокрушительным. Не было бы той самой трагической глубины космической драмы. Для камня, рощи, зверя, старого дома, встреча с капитализмом, строителями и любыми проектами внешней им реальности, не менее губительны. Но объекты дают сдачи, а человек такой же как и они, из той же звёздной пыли.

Вопреки радикально-ингуманистической интерпретации Вударда, Лавкрафт не может полностью исключить человеческое из своей вселенной — не потому, что он плохой материалист, а потому, что для того, чтобы изобразить столкновение с нечеловеческим, нужен персонаж, который способен это столкновение выдержать и засвидетельствовать. Тут нет противоречий. Даже обречённый герой Лавкрафта продолжает действовать. В этике Лавкрафта больше негативного гуманизма, чем однобокого ингуманизма. Негативный гуманизм представляется как способность человека оставаться агентом перед лицом того, что делает его агентом лишь временно. И в этом смысле «мир не сдаётся» — даже когда, словами Брассье или Розена, мы все уже мертвы.