[Ж]естокое и жесткое обращение с людьми является отражением угнетения других животных и неразрывно переплетается с ним. Так, использование линии сборки (assembly-line) как метода производства для сокращения потребности в высококвалифицированной рабочей силе — стратегии, которая делала рабочих легко заменяемыми и более уязвимыми для эксплуатации, — было впервые опробовано и усовершенствовано на скотобойнях. Последствия этого для других животных были ужасающими. Другие животные, такие как коровы и свиньи, подгоняемые ударами и уколами, загонялись по пандусам на верхние этажи скотобоен, где их заковывали в кандалы, подвешивали на ремни и под действием силы тяжести перемещали вниз, обрекая на мучительную смерть на «линии разборки» («disassembly line»).

<...>

Одновременно с этим рабочие, занятые на печально известной «линии убоя» («kill-line»), были вынуждены трудиться в быстром и непрерывном темпе, — и серьезные производственные травмы являлись обычным явлением. Бессердечное отношение к рабочим было движимо и неразрывно связано с тем же ненасытным стремлением к личному обогащению, которое лежало в основе чудовищного и все более механизированного обращения с другими животными.

<...>

Подобное эксплуататорское, угнетающее обращение с рабочими <...>, а также <...> ужасное обращение с другими животными были мотивированы не столько предрассудками и ненавистью, сколько стремлением к коммерческой выгоде — выгоде, получаемой от удовлетворения пристрастия к мясу других животных, спросу, который все больше стимулировалась «мясной» промышленностью и связанными с ней предприятиями.

[Н]ужно переключить внимание на то, как нечеловеческие животные сами непосредственно участвуют в создании политического не только через человеческое представительство и включение в политическое сообщество, но и посредством разрушения, перестройки и оспаривания (политических) отношений, в которых доминирует человек, через то, что можно назвать сопротивлением.

Жизнь и смерть курицы встроены в городской метаболизм. Городской метаболизм — это концепция, которая рассматривает город как сложную живую систему, в которой непрерывно циркулируют потоки энергии, материалов, информации и людей, человеческих и нечеловеческих агентов. Подобно биологическому организму город потребляет ресурсы <...>, преобразует их в различные формы <...> и производит отходы и выбросы. В этом процессе пересекаются не только экономические и пространственные структуры, но и социальные, культурные и политические аспекты жизни, которые взаимодействуют с природными процессами — климатом, воздушными и водными потоками, эрозией почв, круговоротом питательных веществ.

И с точки зрения марксистской, и с точки зрения постиндустриальной перспективы [на городской метаболизм] нечеловеческие животные, а именно курицы, которых убивают для функционирования городского метаболизма и города, чаще всего остаются на втором плане.

метаболизм города не является полностью управляемым или предсказуемым процессом — он подвержен сбоям <...>. Так, появление птичьего гриппа можно рассматривать как форму сопротивления, когда намеренно скрытые курицы, оставаясь телесно незамеченными и невидимыми, оказались способны подорвать привычный политический и социальный порядок города.

[П]тичий грипп нарушает [ординарный] порядок вещей. Вспышки вируса становятся моментом разрыва: они возвращают курице ее биологическую силу (zoe) и непредсказуемость. Вирус ломает цепочки поставок, дестабилизирует рынки, убивает людей. Он напоминает, что нечеловеческие животные (курицы) — не товары, но живые существа, способные разрушить тавтологическое время и вмешаться в городской метаболизм.

экстраординарное, через которое курицы себя самопроявляют, — это зоонозные заболевания, птичий грипп, вернее, акт заражения и передачи вируса. Зоонозные заболевания преодолевают существующую границу общего мира, разрушая его основания. Мир животных так заявляет о себе. Нечеловеческие животные самопроявляют себя через разломы в комплексе промышленного животноводства, [понимаемом как гиперобъект], ломая ординарный порядок вещей, нарушая городской метаболизм и провоцируя на создание другого общего мира, а как следствие — и другой публичной сферы. Вызов, который бросается экстраординарным, должен быть оформлен в ординарной политике как выстраивание нового более или менее устойчивого порядка.

[н]ечеловеческие животные являются коллективным актором и действуют через разломы в комплексе промышленного животноводства [как гиперобъекте] посредством зоонозных заболеваний, которые касаются всего мира людей напрямую. Это экстраординарное самопроявление животных ставит под сомнение существующий ординарный порядок, понятие политического, которое включало только людей, и требует пересборки общего мира и создания новой публичной сферы (а значит, другого политического и правового порядков). Очевидно, что нечеловеческие животные действуют; действуют коллективно в сфере экстраординарного, а не повседневного; их действие затрагивает множество людей, а не каких-то конкретных представителей; их действие требует институционального ответа; их действия невидимы напрямую, они не проявляют себя публично, появляясь на виду в своем телесном обличье, но аффективно на себе мы все равно можем их ощущать.

<...>

[К]огда мы говорим об экстраординарном самопроявлении нечеловеческих животных (куриц) через разломы в комплексе промышленного животноводства посредством зоонозных заболеваний (птичьего гриппа), [н]аш мир становится хрупким, его человеческие и нечеловеческие основания разрушаются, городской метаболизм дает сбой. А все потому, что мы смотрим на нечеловеческих животных утилитарно, как на тех, кто создает и поддерживает мир. Мы меняемся с нечеловеческими животными местами: их самопроявление уничтожает нас в ответ на то, что мы уничтожаем их. Такого рода трансформация должна нам сказать о том, что что-то не так с тем общим миром, который мы построили. Его нужно изменять.

кажущийся фундаментальным парадокс концепции авиационной безопасности, которая пытается устранить агентность птиц и контролировать ее в динамичном и непредсказуемом небе. Анализ материально-семиотических конфигураций «воздушного пространства» (the arial) в его как материальном, так и в социальном изменении ставит под сомнение существующее в авиационной отрасли представление о взаимосвязи между человеком, птицей и самолетом.

как каждое отдельное воздушное пространство объединяет различных участников — людей и нечеловеческих существ, — вовлеченных в сборку и воплощение знаний о безопасности полетов. Авиационная отрасль прилагает все усилия для продвижения идеи, что угрозу безопасности пассажиров можно контролировать с помощью надежных процедур обеспечения безопасности полетов.

через биополитическую рамку может помочь распутать в основе своей конфликтные отношения, которые формируются между людьми, нелюдьми (non-humans) и самолетами <...>. Воздушное пространство здесь является как материальной сферой, поскольку воздух в пространстве меняет свой состав, так и социальной сферой, определяемой технологическими устройствами, которые способствуют безопасности полетов.

<...>

Обращение к различным биополитическим теориям позволяет выявить важное различие между биовластью, организованной как отчуждение и разграничение, и биовластью, включающей и дестабилизирующей. В случае рейса 1549 различные воздушные стадии инцидента столкновения с птицами производят отличающиеся формы биополитики — формы, которые невозможно было бы распознать без обращения к самой сущности воздуха. Когда воздух выходит из состояния контролируемости, как человеческие, так и нечеловеческие агентности начинают борьбу за управление жизнью. Такое понимание позволяет мыслить воздушное пространство сквозь призму как замыкания, так и раскрытия пространства, выходя за пределы традиционной биополитики, которая зачастую скрывает динамичную и изменчивую природу нечеловеческого. Практики обеспечения авиационной безопасности опираются на определение и стабилизацию воздушных пространств через специфические элементальные состояния. Однако как только человек поднимается в воздух, власть над жизнью в этом измерении начинает терять устойчивость. Технологии, предназначенные для защиты человеческой жизни от столкновений с птицами, основаны на негативной биополитике, предполагающей возможность тотального воздушного контроля.

[и]спытания летательных аппаратов и мониторинг/предотвращение столкновений с птицами эффективны лишь в пределах установленных тестовых категорий; в большинстве случаев параметры безопасности оказываются надежными и инциденты не происходят. Однако когда аварии все же случаются, ранее принятые допущения и знания, сформированные стандартами летной годности, оказываются под вопросом. Представление о том, что полет по умолчанию безопасен, разрушается, и для восстановления этого представления отчет об аварии и последующие рекомендации по безопасности должны восстановить прежний баланс. В случае рейса 1549 пилоты были признаны героями; установлено, что самолет повел себя в рамках предусмотренных норм. Виновными были признаны «птицы» как обобщенная категория, нарушившая в остальном устойчивый нарратив безопасности.

Управление жизнью через нарративы авиационной безопасности предполагает, что жизнь поддается контролю в рамках определенных пространственных категорий и границ. Отмена этих пространственных категорий посредством признания воздуха как динамичного актора призывает к бытию нечеловеческое и бестелесное начало — силу, которая может как поддерживать, так и порождать различные типы биополитики. В воздушной сфере биополитические процессы меняются в зависимости от пространственно-материально-семиотических конфигураций, и по мере их развития формируются новые геосоциальные отношения через элементальные силы. Возникновение жизни зависит от этих особых отношений — воздушных сборок, которые одновременно воздействуют на действия и становятся основанием для действий. Непредсказуемость таких воздушных сборок означает, что жизнь не поддается категоризации и контролю, и, следовательно, нарративы авиационной безопасности, предполагающие контроль над жизнью пассажиров, обречены на провал. Если жизнь кажется контролируемой, то это происходит на уровне абстракции — замкнутого наземного пространства, где воздухом манипулируют в пределах определенных социальных категорий и границ.

<...>

Столкновения с птицами будут продолжаться в авиации, но предположение о пространственном контроле, в рамках которого человеческая жизнь может быть сохранена за счет исключения агентности птиц как голой жизни [то есть буквальном убийстве птиц], является ошибкой, свидетельствующей о человеческой самонадеянности. Динамичное и неконтролируемое воздушное пространство всегда будет генерировать силы, порождающие как жизнь, так и смерть в различных пространственных конфигурациях; в этой вселенной они неотделимы. Предотвращение столкновений с птицами в авиации охватывает множество форм биополитики — и именно через признание этих воздушных множественностей мы должны подниматься в небо.