Одесский взрыв не разрушил империю и не изменил мгновенно политический порядок. Но он стал частью той цепи событий, из которых складывается нервная биография эпох.
Революционные периоды вообще редко поддаются прямой логике причин и следствий. Скорее они напоминают нарастающую волну — каждый удар о берег сам по себе не решающий, но вместе они меняют линию горизонта.
И всё же подобные события заставляют возвращаться к одному трудному вопросу: можно ли построить справедливое общество средствами, которые сами по себе лишают жизни?
История не дает окончательного ответа. Но она упрямо напоминает — насилие почти никогда не остается направленным только против системы. Оно неизбежно затрагивает случайных людей.
И в этом — главная трагедия любой «безличной» атаки.
Копель Эрделевский, Ольга Таратута, Белла Шерешевская, Моисей Мец, Иосиф Бронштейн, Станислав Шашек — сегодня их имена звучат скорее как примечания к истории. Но когда-то за каждым из них стоял выбор, который казался не теоретическим, а предельно личным.
Революционная эпоха меняет масштаб решений. Она ускоряет время и сжимает дистанцию между убеждением и поступком.
Для одних это было временем надежды.
Для других — временем страха.
Для многих — и тем и другим одновременно.
Прошло больше столетия, сменились государства, исчезли прежние идеологии, но сама дилемма никуда не делась.
Где проходит граница между борьбой и разрушением?
В какой момент непримиримость становится ловушкой?
И не превращает ли стремление к освобождению человека в заложника собственной решимости?
Возможно, главный урок подобных историй — не в вынесении окончательных приговоров. Скорее в попытке понять атмосферу, в которой такие решения становились возможными.
Потому что революции начинаются не с бомб.
Они начинаются с ощущения, что дальше жить по-старому невозможно.
А вот какую цену за это платят — каждая эпоха узнает только потом.

Текст написан в рамках исторического анализа. Автор не оправдывает и не поддерживает терроризм, а рассматривает явление исключительно в контексте истории революционного движения начала ХХ века.

Кафе «Либмана» — место отдыха зажиточной части одесситов.

«Снаряды нашей конструкции стали пользоваться большим вниманием даже со стороны боевиков с.-р., которые вообще считали себя монополистами в деле изготовления взрывчатых снарядов. Эти снаряды каким-то путём попали к с.-р.-максималистам, которые использовали их при взрыве столыпинской дачи. Снаряды эти были очень большие: каждый в готовом виде, по-видимому, весил около 15–16 фунтов и имел вид большой плоской коробки, удобной для переноски. Чтобы предохранить себя от возможных осечек в момент взрыва, на каждом снаряде было установлено по два ударника; один из них, во всяком случае, должен был достигнуть цели. У с.-р. имелось только три таких снаряда. Как впоследствии оказалось, в действие были пущены лишь два, один остался неиспользованным. И тем не менее дача Столыпина взлетела на воздух».
(Сулимов С. Мастерская бомб. В кн.: «Боевая группа при ЦК РСДРП(б)». М.–Л.: Госиздат, 1927.)

"Сам я не «террорист» уже по тому одному, что «литератор». Как человек, я содрогнусь при известии об убийстве любого из вреднейших государственных животных, будь то Плеве, Трепов или Игнатьев. И, однако, так сильно озлобление (коллективное) и так чудовищно неравенство положений – что я действительно не осужу террора сейчас... Теперь: как осужу я террор, когда вижу ясно, как при свете огромного тропического солнца, что: 1) революционеры, о которых стоит говорить (а таких – десятки), убивают, как истинные герои, с сияньем мученической правды на лице (прочтите, например, 7-ю книжку «Былого», недавно вышедшую за границей, – о Каляеве), без малейшей корысти, без малейшей надежды на спасение от пыток, каторги и казни, 2) что правительство, старчески позевывая, равнодушным манием жирных пальцев, чавкая азефовскими губами, посылает своих несчастных агентов, ни в чем не повинных и падающих в обморок офицериков, не могущих, как нервная барышня… из Медицинского института, видеть крови, бледнеющих солдат и геморроидальных «чинов гражданского ведомства» – посылает «расстрелять», «повесить», «присутствовать при исполнении смертного приговора»".

Александр Блок. Из письма Василию Розанову. 20 февраля 1909 года.

Вверху - члены Белостокской Интернациональной группы анархистов-коммунистов "Борьба". Внизу, слева направо: боевики-анархисты Беньямин Бахрах "Нотка", Арон Гелинкер "Арон Елин", самодельная бомба анархистов, найденная в Белостоке в 1912г.

Воспоминания анархиста о штурме зимнего дворца

https://telegra.ph/Vospominaniya-anarhista-o-shturme-Zimnego-dvorca-02-11-2

Кронштадтский опыт 1918 года: социализация и власть советов снизу:

https://telegra.ph/Kronshtadtskij-opyt-1918-goda-socializaciya-i-vlast-sovetov-snizu-02-12

Идеолог эсеров-максималистов Г. А. Нестроев о революционной организации:

https://telegra.ph/Ideolog-ehserov-maksimalistov-G-A-Nestroev-o-revolyucionnoj-organizacii-02-13

Я впервые обращаюсь к полемике левонародников — эсеров и эсеров-максималистов — с государственным социализмом. Ещё в 1918–1919 годах они предельно ясно предупреждали: подмена социализма огосударствлением неизбежно ведёт не к освобождению труда, а к новой форме эксплуатации. Их слова звучат сегодня не как историческая деталь, а как прямое предупреждение нам.
В августе 1918 г. активист Союза эсеров-максималистов (ССРМ) Светлов писал:
«Мы являемся противниками государственного капитализма, в который ныне вырождается национализация промышленности, ибо и государственный капитализм вырождается, в свою очередь, в систему государственной эксплуатации и подчинения рабочего класса такому сильному и мощному орудию порабощения, хотя бы по названию оно и было трудовым, а не капиталистическим. Трудовое государство без самодеятельности и творчества трудящихся — это абсурд» (Союз эсеров-максималистов. Документы. Публицистика. 1906–1924 годы. М., 2002. С. 172).
В 1919 г. другой максималист, Нестроев, указывал на опасность, которая возникнет для социалистического движения из отождествления огосударствления с социализмом:
«…вырастает… грозное для судеб социализма представление в умах неразвитых широких масс о центральной власти, стоящей над народом и управляющей производством, и работнике, продающем этой власти свою рабочую силу, как раньше он продавал свою силу буржуазии».
Эти предупреждения не были чем-то уникальным — они во многом совпадали с тем, к чему приходил и Маркс, анализируя опыт революций XIX века.
Разбирая опыт Парижской Коммуны в работе «Гражданская война во Франции» (1871), Маркс писал, что рабочий класс не может просто взять в свои руки готовый государственный аппарат и использовать его в собственных целях. Напротив, Коммуна должна была стать «не парламентским, а работающим учреждением, одновременно законодательным и исполнительным», то есть формой непосредственного самоуправления трудящихся, а не их представительства через отчуждённую власть.
В «Критике Готской программы» (1875) Маркс ещё резче выступал против иллюзии «народного государства». Он писал, что так называемая «свобода государства» — это бессмысленная формула, потому что свобода состоит не в том, чтобы возвысить государство над обществом, а в том, чтобы подчинить его обществу и в конечном счёте сделать излишним. Там же он высмеивал представление о государстве как самостоятельной экономической силе, способной принести социализм само по себе, указывая, что подобные взгляды лишь воспроизводят буржуазное понимание государства.
В более общем виде эта мысль проходит через всю критику политической экономии Маркса: капитал — это не просто вещь, а общественное отношение господства и подчинения. А значит, если сохраняется наёмный труд и отчуждение работника от управления производством, то смена частного капиталиста на коллективного — в лице государства — ещё не уничтожает саму систему эксплуатации.
Отсюда и общий вывод, к которому приходили и Маркс, и многие антиавторитарные социалисты: освобождение труда невозможно без самодеятельности самих трудящихся, без их непосредственного участия в управлении производством и общественной жизнью. Всякая же система, где над обществом возвышается централизованная власть, распоряжающаяся трудом и продуктом, неизбежно воспроизводит отношения подчинения — даже если называет себя социалистической.

«Власть Советов — при всей своей хаотичности — более широкая и живая форма выборности, чем все учредительные собрания, думы и земства. Это аппарат самоуправления трудящихся масс, отражающий их волю и настроения. Когда каждая фабрика, завод и село могли через перевыборы делегата влиять на власть и защищать себя — это действительно было самоуправлением.
Ошибки и перегибы, неизбежные в первых попытках масс управлять собой, излечимы: принцип свободной, ничем не ограниченной выборности даёт возможность в любой момент заменить своего делегата лучшим.
Чтобы советская власть оставалась живой и связанной с народом, нужна полная свобода выборов и движение снизу. Тогда массы чувствуют, что всё происходящее — их дело, что они сами творят свою судьбу — и только тогда они способны на настоящий подвиг».
(К. В. Гусев, «Эсеровская богородица», М., 1992, с. 129–130)

Товарищи!
Публикуем полностью важный документ 1924 года — Открытое письмо левых эсеров и эсеров-максималистов к V конгрессу Коминтерна.
Это голос тех, кто участвовал в Октябре и революционной борьбе, но выступил против превращения власти Советов в монополию одной партии и против подавления самостоятельного рабочего движения.
В письме содержится резкая, но аргументированная критика политической системы, сложившейся в первые послереволюционные годы: ликвидации политических свобод, преследования левых организаций и разрушения единого революционного фронта. Документ отражает одну из линий внутрисоциалистической дискуссии о путях развития революции и роли советской демократии.
Публикуем текст целиком.

https://telegra.ph/OTKRYTOE-PISMO-Centralnogo-byuro-obedineniya-partii-levyh-ehserov-i-Soyuza-ehserov-maksimalistov-02-17

Г. Нестроев, «Максимализм и большевизм», 1919 г. (отрывок из книги)

Текст Нестроева 1919 года — это попытка честно разобраться, что происходит с революцией, когда власть оказывается в руках партии. Он без лишних слов говорит о том, что любая партия, взяв государственный аппарат, начинает жить по его правилам и постепенно отрывается от тех, от чьего имени выступает.
Отсюда и главный вопрос: кто делает революцию — сами рабочие и крестьяне или организация, которая берёт власть «от их имени»? Нестроев настаивает на первом варианте и считает, что без самоуправления снизу никакого освобождения не получится.
Текст короткий, но в нём сформулирована важная мысль: если люди сами не управляют своей жизнью, за них это всегда сделает кто-то другой.

«Отличительная черта партии — либеральной, радикальной, социалистической, коммунистической, всё равно — захват и удержание в своих руках государственной власти. В этом — сущность всякой партии, в этом — её душа.
Оставляя в стороне вопрос о психологии власти и логике положения правящей партии, необходимо признать, что сам по себе государственный аппарат является той притягательной силой, к которой стремится всё честолюбивое класса, становящегося у власти, всё продажное и беспринципное класса побеждённого. Отсюда и рост властвующей партии, её разбухание, её охват всё новых и новых элементов, всё больше негодных, всё больше продажных, в плен которых попадает в конечном счёте идейное ядро правительственной партии. Это — закон, действующий во все периоды истории с железной необходимостью и приводящий в итоге к вырождению власти и превращению её в аппарат насилия над массами, аппарат управления народом вопреки его желанию и пониманию, вопреки его стремлению к самоуправлению — стремлению, жизненно и единственно допускающему полное освобождение народа от всех видов рабства: политического, социально-экономического и духовного.
Но если меньшинство с трудом может править страной, хотя и в интересах народа, то, несомненно, нельзя ею править, да ещё в революционные периоды, попирая все его интересы. На этом и споткнулись большевики, это загнало их в тупик — в тупик, уготованный им партийной диктатурой, как споткнулась на этом и стоявшая у власти партия с.-р., как споткнутся об эту диктатуру все партии, овладевшие государственным аппаратом.
Максимализму чуждо стремление управлять массами, подменять программу народного максимализма программным максимализмом своей организации, ибо для него «освобождение рабочих есть дело самих рабочих» — не звук пустой, не лозунг для вовлечения масс в борьбу за захват власти и проведение потом своей программы, а девиз самоосвобождения, содержание которого, претворяясь в жизнь, только и может привести к торжеству социальной революции. Наша роль сводится только к роли помощников народных, к роли агитаторов и проповедников идей максимализма через наши организации, должных стремиться влиять на стихийное движение народа, направлять его по пути творчества новых справедливых форм общественной жизни, влиять на народ примером, опытом и жизнью своей, сливаясь с ним, входя в организации, созданные самим народом, работая с ним на поле, на заводе, на фабрике и в казарме, пока она существует».