«Если признавать нравственным всё, что исторически необходимо, то придется признать нравственным и рабство, и крепостное право, и инквизицию, поскольку они были необходимыми ступенями исторического развития. Но тогда исчезает всякая возможность нравственного суда над историей. История становится сама себе оправданием.
Народничество не может примириться с подобным выводом. Для него человеческая личность и её нравственное сознание выше всякой отвлечённой "исторической необходимости". Не история оправдывает человека, а человек вправе судить историю».

«Да, я убила Луженовского и хотела бы дать несколько объяснений. Я — член партии социалистов-революционеров, и мой поступок объясняется теми идеями, которые исповедует партия и я, как член её, и теми условиями русской жизни, при которых эти идеи должны реализовываться.
Я взялась за выполнение приговора потому, что сердце рвалось от боли. Стыдно и тяжко было жить, слыша, что происходит в деревнях после Луженовского, который был воплощением зла, произвола и насилия. А когда мне пришлось встретиться с мужиками, сошедшими с ума от истязаний, когда я увидела безумную старуху-мать, у которой пятнадцатилетняя красавица-дочь бросилась в прорубь после казацких ласк, — никакая перспектива страшнейших мучений не могла бы остановить меня от выполнения этого приговора.
Убивайте меня, но вы не сможете убить веру в то, что настанет пора народной свободы, когда народная жизнь выльется в формы, где правда, справедливость и братство станут действительностью, а не пустыми словами.»

«Для нас анархизм не есть какой-либо социологический предел, какой-либо внешне очерченный и замкнутый берег, к которому надо целиком пристать, чтобы стать на него ногой, а духовный ветер, надувающий паруса переходного периода, духовное начало, изнутри насыщающее материю социализма. И потому анархизм стоит не столько впереди, сколько внутри левого народничества.
Но было бы ошибкой думать, что анархический дух может проникать социалистические отношения чисто пассивными путями, без решительного и постоянного воздействия человека. Знаменитая формула об «отмирании государства», вся насквозь пропитанная марксистски-механистическим духом, должна быть заменена другою: творческое умерщвление государства. Марксисты исходят из мысли, что безвластие стихийно, в процессе развития, когда-нибудь врастёт в отношения людей, что оно когда-либо станет новой «природой» человека, незаметно выросшей из напряжённого законодательного воздействия сверху. И в этом смысле марксизм, исходящий из «железных законов» стихии и государственных законов «учёных» верхушек, внутренне враждебен анархизму, всё строящему только на самостоятельном и сознательном творчестве каждого отдельного человека. Анархическое стремление духа не выжидает эволюционного изменения природы извне, а требует непрерывного революционного преображения этой природы.»

— И. З. Штейнберг, «Место анархизма в левом народничестве».

«Определив социалистическую программу как программу желательного социально-революционного переворота, мы, собственно говоря, не сказали ничего нового. Так понимали социалистическую программу далеко до нас революционные народники, народовольцы, часть социалистов-революционеров начала девятисотых годов и аграрные террористы. Первые, согласно своему воззрению, так её и конструировали.
Более того, даже московский кружок Зайчневского и Аргиропуло, „Молодая Россия“ 1862 г., в изданной им прокламации требует не только изменения современного деспотического правления в республиканско-федеративный союз областей, не только назначения на долю каждого известного количества земли в пользование, выборности всех судебных властей и прогрессивного налога, но и перехода имущества членов общины после их смерти в пользу общины, заведения общественных фабрик, управлять которыми должны лица, выбранные от общества, заведения общественных лавок, „в которых продавались бы товары по той цене, которой они действительно стоят“, общественного воспитания детей, содержания на счёт общества всех, „кто не может работать для снискания себе пропитания“, полного освобождения женщины, уничтожения брака, а следовательно, семьи и т. д.
Включение в программу требований, осуществление которых связано с разрушением того экономического строя, против которого идёт борьба, доказывает лишь, что точка зрения „Молодой России“ на вопрос о принципе, которым необходимо руководствоваться при построении социалистической программы, заключалась в стремлении разрушить существующий строй и „ввести другие основания экономического общественного быта в наивозможно скорейшем времени“. Это точка зрения тактического должного, которым руководствуется максимализм при построении своей программы.»

«Ясно, что подлинное движение революционных масс к своему действительному раскрепощению и к созданию истинно новых форм общественной жизни несовместимо с самыми принципами государственной власти. И ясно, что раз революция вылилась — в силу тех или иных причин — в форму государственной власти, считая себя единственной носительницей истины и не видящей противоречий, то всякая политическая власть, конечно, оказывается абсолютно бессильна в деле разрешения громадных творческих задач общественного созидания. Особенно немощной и жалкой в этом отношении является именно овладевшая революцией социалистическая государственная власть, считающая себя призванной к осуществлению новых революционных задач общественного строительства. Отсюда и упадок всякого стороннего инициативного творчества: стремясь всё охватить собой и всё делать сама, она неизбежно приходит к столкновению с теми живыми силами революции, которые породили её саму».

— Э-э!.. Каляев!.. (Это было сейчас после убийства Сергея Алекс.) Бросил бомбу!.. Великое дело... Дайте мне бомбу, и я тоже брошу...
— Ну, — заметил другой, — положим...
— Бросить-то ты, быть может, и бросишь, но не в этом только дело. А потом? После?
— Э!.. Великое дело. Буду молчать.
Я поспешил удалиться. В другой раз во время митинга я услышал такой же разговор.
— Оратор! Великая штука — рассказать, как было дело, и «дать агитацию». Дайте мне стол, и вы увидите!..

«Повторяем: революционный социализм не может принять целиком первой идеи толстовства (и реформизма) об отвержении насилия. Не может, если не хочет быть теорией нравственной медлительности, терпеливости, попустительства злу. Но не чуждаясь, а впитывая в себя вековечную идею греховности насилия, социализм, однако, делает следующий, решающий шаг: он эту идею преодолевает. Преодолевает не принципиально, — что невозможно, ибо и разум и инстинкт моральный восстают против этого — а по основаниям моральной безвыходности, рокового нравственного тупика. Преодолевая же её в трагическом подъёме, в том возвышенном порыве, который даёт душе выход из нравственной драмы, социализм переводит своё дело из сферы чистой и бесплодной идеальности в область хоть и надломленного, но реального воплощения. Путём такого этического героизма социализм становится действенным, горячим, человеческим.
Вот почему мы отвергаем ту догматическую уверенность, с которой толстовство клеймит все методы общественной насильственной борьбы. Раз навсегда, на все времена, при всех условиях все эти средства борьбы отвергнуть, как бы сурово и беспощадно ни становились по дороге все страдания человеческого рода, отвергнуть — мы не можем, мы жизненно не имеем права. Иначе мы попадаем в плен к такому всепоглощающему этическому догматизму, который превращается, в сущности, в нравственный индифферентизм. Отнять у величайших социальных идеалов все социально активные методы борьбы, обречь эти идеалы лишь на индивидуалистические или общественно-мирные пути, — значит оставить нищего бесконечно стоять у запертой двери, значит поистине ключи от двери забросить в море».