«Социализм для народников был прежде всего освобождением угнетённой личности — и всего человечества — посредством уничтожения капитализма и обобществления средств производства. Иными словами, радикальные экономические преобразования являлись лишь средством для достижения иной, высшей цели: вернуть человеку его внутреннее и внешнее достоинство, свободу и чувство братства. Следовательно, подлинная цель социалистического движения по самой своей природе была нравственной.
Народники искали эту нравственную цель не только в конечном идеале социализма, но и в способах его достижения. Они признавали значение классовой борьбы, но видели в ней гораздо больше, чем столкновение экономических интересов. Даже когда рабочие бастуют ради улучшения своего материального положения, в этой борьбе проявляется их нравственная жажда справедливости. Во время революции эта жажда превращается в готовность к героизму и самопожертвованию ради высоких нравственных целей. Поэтому классовая борьба, оставаясь важной движущей силой истории, должна постоянно находиться под контролем нравственных идеалов.
Левые социалисты-революционеры, верные своему духовному наследию, всегда отвергали большевистские принципы. Они понимали, что борьба против самодержавия и социальной эксплуатации не всегда может избежать революционного насилия. Но они никогда не прославляли кровопролитие и уничтожение человека. Они ненавидели как индивидуальное убийство, так и классовую месть. Они не считали себя единственными пророками и толкователями истории, имеющими право навязывать свою волю народу. Они стремились осуществить своё социальное преобразование и освобождение личности только при сознательном участии и по воле самого народа. Именно поэтому они никогда не спешили прибегать к оружию при каждом удобном случае, понимая, какую опасность несёт насилие, переставшее подчиняться нравственному принципу.»

«Бутырская тюрьма в Москве служила большевикам так же, как прежде служила царскому режиму. Она была достаточно велика, чтобы вместить тысячи заключённых, и в феврале 1919 года была переполнена. Среди узников были представители самых разных классов, партий и национальностей России. Помимо обычных уголовных преступников, здесь находились члены почти всех русских социалистических и анархистских организаций, боровшихся тогда против большевизма. Среди них было не менее двухсот левых социалистов-революционеров. Одним из них был и я.
К тому времени прошёл почти год с тех пор, как левые эсеры вышли из Советского правительства и перешли в полулегальную оппозицию большевикам. Я хорошо помню ночь 10 февраля 1919 года, когда меня привезли в Бутырскую тюрьму. Как описать чувства революционера, брошенного в тюрьму революцией? Это казалось невероятным, каким-то фантастическим кошмаром, хотя разум понимал, что всё происходит наяву. Невольно вспоминалась Французская революция, где от вершины власти до тюремных ворот был всего один шаг.»

«Везде, где революционным действием руководила любовь, главным было не столько разрушение и ниспровержение старого, сколько страстное стремление к созданию нового, гармоничного мира. Стоит лишь прислушаться к голосу русских социалистов-революционеров, чтобы услышать их жажду мирной созидательной жизни, братства людей и народов. Именно поэтому мужчины и женщины, взявшие в руки револьверы, бомбы и другое оружие борьбы, всей душой ненавидели насилие. Один русский поэт однажды написал о „ненавидящей любви“, пытаясь выразить мысль, что даже в ненависти русских революционеров была скрыта великая любовь».

«Я пишу вам, мои дорогие, чтобы сказать, что я не боюсь. Сама смерть — ничто. Все мы должны умереть. Страшна лишь мысль умереть, не совершив всего, что мог бы совершить. Я сделала всё, что могла, и это даёт мне спокойствие и мужество. Я хотела сделать в жизни больше, чем успела. Не знаю, виновата ли в этом я сама или обстоятельства...
Только высший долг заставил меня совершить этот поступок. Нет, даже не долг, а любовь — великая любовь к человечеству. Ради неё я пожертвовала всем, что имела. Как хорошо любить людей. Сколько сил даёт такая любовь.
Все мои неудачи кажутся мне маленькими, ничтожными по сравнению с целями человечества».

«Живя в этой квартире, я близко сошелся с Бриллиант, Ивановской и Сазоновым и узнал их. Молчаливая, скромная и застенчивая Дора жила только одним — своей верой в террор. Любя революцию, мучаясь её неудачами, признавая необходимость убийства Плеве, она вместе с тем боялась этого убийства. Она не могла примириться с кровью, ей было легче умереть, чем убить. И всё-таки её неизменная просьба была — дать ей бомбу и позволить быть одним из метальщиков. Ключ к этой загадке, по моему мнению, заключается в том, что она, во-первых, не могла отделить себя от товарищей, взять на свою долю, как ей казалось, наиболее лёгкое, оставляя им наиболее трудное, и, во-вторых, в том, что она считала своим долгом переступить тот порог, где начинается непосредственное участие в деле: террор для неё, как и для Каляева, окрашивался прежде всего той жертвой, которую приносит террорист. Вопросы программы её не интересовали. Террор для неё олицетворял революцию, и весь мир был замкнут в Боевой организации.
В момент убийства великого князя Сергея Дора наклонилась ко мне и, не в силах более удерживать слёз, зарыдала. Всё её тело сотрясали глухие рыдания. Я старался её успокоить, но она плакала ещё громче и повторяла: „Это мы его убили... Я его убила... Я...“ — „Кого?“ — переспросил я, думая, что она говорит о Каляеве. — „Великого князя...“ Эти слова она повторяла снова и снова. Впервые я увидел тогда, какой ценой давалась ей революционная борьба».

«Нация есть социальная среда личности… Личность определяет сама себе, к какому национальному комплексу она принадлежит, с кем она чувствует себя более всего связанной… Через понятия личности и труда мы переходим к нашему социальному пониманию нации… Мы категорически отмежевываемся от буржуазного понятия государства и нации… С точки зрения социализма понятие нации есть понятие трудовых народных масс».

«Если признавать нравственным всё, что исторически необходимо, то придется признать нравственным и рабство, и крепостное право, и инквизицию, поскольку они были необходимыми ступенями исторического развития. Но тогда исчезает всякая возможность нравственного суда над историей. История становится сама себе оправданием.
Народничество не может примириться с подобным выводом. Для него человеческая личность и её нравственное сознание выше всякой отвлечённой "исторической необходимости". Не история оправдывает человека, а человек вправе судить историю».

«Да, я убила Луженовского и хотела бы дать несколько объяснений. Я — член партии социалистов-революционеров, и мой поступок объясняется теми идеями, которые исповедует партия и я, как член её, и теми условиями русской жизни, при которых эти идеи должны реализовываться.
Я взялась за выполнение приговора потому, что сердце рвалось от боли. Стыдно и тяжко было жить, слыша, что происходит в деревнях после Луженовского, который был воплощением зла, произвола и насилия. А когда мне пришлось встретиться с мужиками, сошедшими с ума от истязаний, когда я увидела безумную старуху-мать, у которой пятнадцатилетняя красавица-дочь бросилась в прорубь после казацких ласк, — никакая перспектива страшнейших мучений не могла бы остановить меня от выполнения этого приговора.
Убивайте меня, но вы не сможете убить веру в то, что настанет пора народной свободы, когда народная жизнь выльется в формы, где правда, справедливость и братство станут действительностью, а не пустыми словами.»

«Для нас анархизм не есть какой-либо социологический предел, какой-либо внешне очерченный и замкнутый берег, к которому надо целиком пристать, чтобы стать на него ногой, а духовный ветер, надувающий паруса переходного периода, духовное начало, изнутри насыщающее материю социализма. И потому анархизм стоит не столько впереди, сколько внутри левого народничества.
Но было бы ошибкой думать, что анархический дух может проникать социалистические отношения чисто пассивными путями, без решительного и постоянного воздействия человека. Знаменитая формула об «отмирании государства», вся насквозь пропитанная марксистски-механистическим духом, должна быть заменена другою: творческое умерщвление государства. Марксисты исходят из мысли, что безвластие стихийно, в процессе развития, когда-нибудь врастёт в отношения людей, что оно когда-либо станет новой «природой» человека, незаметно выросшей из напряжённого законодательного воздействия сверху. И в этом смысле марксизм, исходящий из «железных законов» стихии и государственных законов «учёных» верхушек, внутренне враждебен анархизму, всё строящему только на самостоятельном и сознательном творчестве каждого отдельного человека. Анархическое стремление духа не выжидает эволюционного изменения природы извне, а требует непрерывного революционного преображения этой природы.»

— И. З. Штейнберг, «Место анархизма в левом народничестве».

«Определив социалистическую программу как программу желательного социально-революционного переворота, мы, собственно говоря, не сказали ничего нового. Так понимали социалистическую программу далеко до нас революционные народники, народовольцы, часть социалистов-революционеров начала девятисотых годов и аграрные террористы. Первые, согласно своему воззрению, так её и конструировали.
Более того, даже московский кружок Зайчневского и Аргиропуло, „Молодая Россия“ 1862 г., в изданной им прокламации требует не только изменения современного деспотического правления в республиканско-федеративный союз областей, не только назначения на долю каждого известного количества земли в пользование, выборности всех судебных властей и прогрессивного налога, но и перехода имущества членов общины после их смерти в пользу общины, заведения общественных фабрик, управлять которыми должны лица, выбранные от общества, заведения общественных лавок, „в которых продавались бы товары по той цене, которой они действительно стоят“, общественного воспитания детей, содержания на счёт общества всех, „кто не может работать для снискания себе пропитания“, полного освобождения женщины, уничтожения брака, а следовательно, семьи и т. д.
Включение в программу требований, осуществление которых связано с разрушением того экономического строя, против которого идёт борьба, доказывает лишь, что точка зрения „Молодой России“ на вопрос о принципе, которым необходимо руководствоваться при построении социалистической программы, заключалась в стремлении разрушить существующий строй и „ввести другие основания экономического общественного быта в наивозможно скорейшем времени“. Это точка зрения тактического должного, которым руководствуется максимализм при построении своей программы.»

«Ясно, что подлинное движение революционных масс к своему действительному раскрепощению и к созданию истинно новых форм общественной жизни несовместимо с самыми принципами государственной власти. И ясно, что раз революция вылилась — в силу тех или иных причин — в форму государственной власти, считая себя единственной носительницей истины и не видящей противоречий, то всякая политическая власть, конечно, оказывается абсолютно бессильна в деле разрешения громадных творческих задач общественного созидания. Особенно немощной и жалкой в этом отношении является именно овладевшая революцией социалистическая государственная власть, считающая себя призванной к осуществлению новых революционных задач общественного строительства. Отсюда и упадок всякого стороннего инициативного творчества: стремясь всё охватить собой и всё делать сама, она неизбежно приходит к столкновению с теми живыми силами революции, которые породили её саму».