Прошедшие 100 лет так и не подтвердили марксистский тезис о том, будто именно промышленный пролетариат является главным и наиболее революционным классом, а его революционность автоматически возрастает по мере развития капитализма. История XX и XXI веков показала куда более сложную картину. В развитых капиталистических странах значительная часть индустриальных рабочих оказалась встроена в систему потребления, парламентских компромиссов и профсоюзной бюрократии, тогда как сам капитализм радикально изменил структуру наёмного труда. Автоматизация, деиндустриализация, рост сферы услуг, цифровой экономики и нестабильной занятости разрушили старый образ фабричного рабочего как абсолютного большинства эксплуатируемых.
Если в России и на Украине крестьянство как самостоятельный класс фактически исчезло вследствие урбанизации, коллективизации и общего развития капиталистических отношений, — хотя для таких стран, как Бразилия, Китай и Индия проблема союза рабочих и крестьян по-прежнему сохраняет свою революционную актуальность, — то современный промышленный рабочий сегодня окружён огромным морем эксплуатируемых и обездоленных: безработными, полубезработными, мигрантами, курьерами, временными работниками, «самозанятыми», офисным прекариатом, низкооплачиваемыми работниками сферы услуг и миллионами людей, существующих в условиях постоянной социальной неустойчивости.
Современный капитализм давно уже извлекает прибыль не только из заводского труда. Он подчинил себе практически всю человеческую жизнь: производство, коммуникацию, транспорт, цифровую среду, сферу услуг и даже свободное время человека. Поэтому и современный пролетариат — это не только рабочий у станка, но весь класс людей, лишённых собственности, власти и реального контроля над собственной жизнью, вынужденных продавать свою рабочую силу в любых формах ради простого выживания.
Пролетарская революция потому и не может быть делом одной лишь фабричной среды. Она возможна только как выступление всего класса эксплуатируемых и лишённых — независимо от различий между промышленным рабочим, программистом, складским работником, курьером, безработным или низами городского пролетариата. И промышленные рабочие, и пролетарии хайтека, и самые низы пролетарских масс одинаково необходимы для уничтожения эксплуататорского строя; без участия любой из этих сил социальная революция невозможна.
И именно народники раньше многих других сумели уловить эту реальность. Они видели революционный субъект не в одной «избранной» производственной группе, а во всём многообразии угнетённых слоёв общества, понимая, что подлинная социальная революция рождается не автоматически из развития промышленности, а из общего восстания всех эксплуатируемых против власти капитала и государства.
Если в России и на Украине крестьянство как самостоятельный класс фактически исчезло вследствие урбанизации, коллективизации и общего развития капиталистических отношений, — хотя для таких стран, как Бразилия, Китай и Индия проблема союза рабочих и крестьян по-прежнему сохраняет свою революционную актуальность, — то современный промышленный рабочий сегодня окружён огромным морем эксплуатируемых и обездоленных: безработными, полубезработными, мигрантами, курьерами, временными работниками, «самозанятыми», офисным прекариатом, низкооплачиваемыми работниками сферы услуг и миллионами людей, существующих в условиях постоянной социальной неустойчивости.
Современный капитализм давно уже извлекает прибыль не только из заводского труда. Он подчинил себе практически всю человеческую жизнь: производство, коммуникацию, транспорт, цифровую среду, сферу услуг и даже свободное время человека. Поэтому и современный пролетариат — это не только рабочий у станка, но весь класс людей, лишённых собственности, власти и реального контроля над собственной жизнью, вынужденных продавать свою рабочую силу в любых формах ради простого выживания.
Пролетарская революция потому и не может быть делом одной лишь фабричной среды. Она возможна только как выступление всего класса эксплуатируемых и лишённых — независимо от различий между промышленным рабочим, программистом, складским работником, курьером, безработным или низами городского пролетариата. И промышленные рабочие, и пролетарии хайтека, и самые низы пролетарских масс одинаково необходимы для уничтожения эксплуататорского строя; без участия любой из этих сил социальная революция невозможна.
И именно народники раньше многих других сумели уловить эту реальность. Они видели революционный субъект не в одной «избранной» производственной группе, а во всём многообразии угнетённых слоёв общества, понимая, что подлинная социальная революция рождается не автоматически из развития промышленности, а из общего восстания всех эксплуатируемых против власти капитала и государства.
Левый эсер, народный комиссар юстиции РСФСР в первом советском правительстве и один из наиболее последовательных критиков большевистского террора, Исаак Штейнберг писал о Ленине и большевистской власти:
«Правда — и об этом мы сегодня можем вспоминать с гордостью — мы выступили тогда в заседании Центрального Исполнительного Комитета с протестом против этого первого декрета о терроре, предвидя его скрытые в будущем последствия. Правда, мы устами непримиримого врага буржуазии, Прошьяна, протестовали, когда Ленин открытой телеграммой одобрил дикое поведение Антонова, который своей волей, в целях демагогических или мести, отправил Совет горнопромышленников Юга в Харькове на принудительные работы в рудники.
Правда, мы в недрах правительства упорно вели борьбу за сокращение прав Чрезвычайной Комиссии, возникшей из хаотического состояния первых горячих дней октябрьской революции, за регулирование ее прав, за подчинение их органам Народного Комиссариата Юстиции, т. е. суда. Но мы, в сущности, этим только и ограничивались.
В наши эти разногласия, имевшие величайшее воспитательное значение для революционного сознания, мы трудящихся масс не вовлекали. А на те случаи, когда терроризм не был уже осуществленным фактом, а еще лишь подготовлялся, где шла к нему лишь идейная подготовка и воспитание в его духе, где не было еще плодов его, а лишь засевались ядовитые семена его, мы не реагировали.
Мы не реагировали ни в пределах правительственной власти, ни со страниц нашей прессы или на митингах. Мы не реагировали на систематические напутствия в гражданскую войну со стороны правящих верхов, в которых к жертвенному идеализму петроградских рабочих и кронштадтских матросов, к бескорыстному энтузиазму трудящихся, шедших в бой за революцию, примешивался упорно, настойчиво головной терроризм и доктринерская жестокость интеллигентов».
— И. З. Штейнберг, «Нравственный лик революции»
«Правда — и об этом мы сегодня можем вспоминать с гордостью — мы выступили тогда в заседании Центрального Исполнительного Комитета с протестом против этого первого декрета о терроре, предвидя его скрытые в будущем последствия. Правда, мы устами непримиримого врага буржуазии, Прошьяна, протестовали, когда Ленин открытой телеграммой одобрил дикое поведение Антонова, который своей волей, в целях демагогических или мести, отправил Совет горнопромышленников Юга в Харькове на принудительные работы в рудники.
Правда, мы в недрах правительства упорно вели борьбу за сокращение прав Чрезвычайной Комиссии, возникшей из хаотического состояния первых горячих дней октябрьской революции, за регулирование ее прав, за подчинение их органам Народного Комиссариата Юстиции, т. е. суда. Но мы, в сущности, этим только и ограничивались.
В наши эти разногласия, имевшие величайшее воспитательное значение для революционного сознания, мы трудящихся масс не вовлекали. А на те случаи, когда терроризм не был уже осуществленным фактом, а еще лишь подготовлялся, где шла к нему лишь идейная подготовка и воспитание в его духе, где не было еще плодов его, а лишь засевались ядовитые семена его, мы не реагировали.
Мы не реагировали ни в пределах правительственной власти, ни со страниц нашей прессы или на митингах. Мы не реагировали на систематические напутствия в гражданскую войну со стороны правящих верхов, в которых к жертвенному идеализму петроградских рабочих и кронштадтских матросов, к бескорыстному энтузиазму трудящихся, шедших в бой за революцию, примешивался упорно, настойчиво головной терроризм и доктринерская жестокость интеллигентов».
— И. З. Штейнберг, «Нравственный лик революции»
«Когда наш „царский поезд“ прикатил на всех парах в Омск, там стояла толпа тысяч в пять, наверное. Не было той стройной организованности, которая поразила нас в Кургане, да и не могло её быть при возбуждённости многотысячной толпы…
…Мы стояли на лесенке вагона, около нас — только полковник, а совсем перед нами, рядом, — восторженная толпа, каждую минуту готовая вырвать нас из рук струсившего конвоя и спрятать, сомкнув свои ряды…
…Тогда, приказав машинисту ехать шагом, часть толпы пошла рядом с нашим вагоном: шли рядом, сидели на крыше вагона со знаменами, стояли на площадках вагона — и так до первого полустанка, верст 8–10…
…Ещё на станции кто-то из толпы протянул нам листок бумаги с просьбой дать свои факсимиле, и теперь в окна то и дело просовывались руки с бумажками: „Напишите, пожалуйста… напишите… напишите…“
Особенно часто просовывались руки с крыши вагона. Помню вымазанное в саже лицо рабочего юноши, то и дело свешивавшееся с крыши вагона, такие же закопчённые руки с бесчисленными бумажками и охрипший голос:
— Сёстры, напишите, сёстры — ещё… ещё…
…Помню высокого бородатого старика в рубахе и высоких сапогах. Он все эти 8–10 верст бежал без шапки, с растрепавшимися по ветру длинными седыми волосами, и то и дело брал на руки то одну, то другую свою внучку — маленьких девочек лет 7–8, рвавших полевые цветы, — и подносил их нам:
— Нате, возьмите, милые, цветочки от моих внучек, пусть они всю жизнь помнят, кому они цветы рвали…»
Источник:
А. А. Измайлович. Из прошлого // «Каторга и ссылка». 1923. № 7; 1924. № 1.
…Мы стояли на лесенке вагона, около нас — только полковник, а совсем перед нами, рядом, — восторженная толпа, каждую минуту готовая вырвать нас из рук струсившего конвоя и спрятать, сомкнув свои ряды…
…Тогда, приказав машинисту ехать шагом, часть толпы пошла рядом с нашим вагоном: шли рядом, сидели на крыше вагона со знаменами, стояли на площадках вагона — и так до первого полустанка, верст 8–10…
…Ещё на станции кто-то из толпы протянул нам листок бумаги с просьбой дать свои факсимиле, и теперь в окна то и дело просовывались руки с бумажками: „Напишите, пожалуйста… напишите… напишите…“
Особенно часто просовывались руки с крыши вагона. Помню вымазанное в саже лицо рабочего юноши, то и дело свешивавшееся с крыши вагона, такие же закопчённые руки с бесчисленными бумажками и охрипший голос:
— Сёстры, напишите, сёстры — ещё… ещё…
…Помню высокого бородатого старика в рубахе и высоких сапогах. Он все эти 8–10 верст бежал без шапки, с растрепавшимися по ветру длинными седыми волосами, и то и дело брал на руки то одну, то другую свою внучку — маленьких девочек лет 7–8, рвавших полевые цветы, — и подносил их нам:
— Нате, возьмите, милые, цветочки от моих внучек, пусть они всю жизнь помнят, кому они цветы рвали…»
Источник:
А. А. Измайлович. Из прошлого // «Каторга и ссылка». 1923. № 7; 1924. № 1.
🔥1
«Теория большевизма и прогноз его сторонников не оправдались. Влияние концентраций, монополизаций, империализма и „вывоза капитала“ оказалось наименьшим в деле подготовки психологических предпосылок социальной революции, доминирующих над всеми остальными. Как французская революция пыталась вести всемирную войну против королей в конце XVIII века, так отсталая, земледельческая, малокультурная, неорганизованная Россия, а не Англия, Америка, Германия или Франция, открыла эру новой жизни в начале XX века. Идеология революционного народничества, максимализма, оказалась, таким образом, победительницей в споре с революционным марксизмом, большевизмом. Говорить приходится не о кризисе народничества, не о пересмотре его социально-философской концепции, а о пересмотре открытом, громогласном, без замалчивания, слабых сторон программно-теоретического и социологического построений марксизма. Ибо в разрешении проблем и прогноза о характере и содержании социальной революции большевизм ошибся, поскольку он исходил из положений догматического социализма. Одним из недостатков марксизма являлась его переоценка прогрессивно-творческих сторон капиталистической стадии развития. Мировая бойня заставила подвергнуть пересмотру всю идеологию марксизма, вызвав дробление мнений и оценок».
— Григорий Нестроев, «Максимализм и большевизм».
Левый эсер, председатель Президиума ЦК Партии левых социалистов-революционеров Борис Камков о кризисе марксистских представлений и жизнеспособности капитализма:
«Традиционное марксистское представление, гласившее: чем старше по своему развитию капитализм, тем ближе он к смерти, оказалось глубоко ошибочным, хотя и называлось “научным”. Сейчас можно смело и с большими данными утверждать обратное: чем выше по своей структуре капитал, тем он эластичнее и жизнеспособнее.
Природа финансового капитала, этого детища последних десятилетий, тем и характерна, что, преодолев в значительной степени анархические элементы буржуазного хозяйства (конкуренцию, кризисы, ухудшение положения рабочего класса, обострение классовых противоречий и т. д.), дала капитализму новые, свежие силы, укрепила его позиции. Вырождение социалистического движения, нашедшее своё выражение во II Интернационале, было лишь логическим следствием происшедшей эволюции, её исторически законным спутником.
Империалистская война, несомненно, нарушила естественную эволюцию капитализма, подорвала его сокрушительную силу, подготовила экономически и психологически почву для революционного низвержения его. Но непосредственно социалистическая революция в мировом масштабе родилась бы из империалистской войны лишь при одном условии: если бы военное равновесие двух империалистских трестов удержалось бы до конца, если бы победа одного из них оказалась невозможной. Тогда, несомненно, ликвидация «войны без конца» перепала бы на долю третьей силы: восставшего рабочего класса.
И здесь, таким образом, нужно с заглядыванием в будущее обращаться крайне осторожно, чтобы не повторить “научных” ошибок марксистов, которые уже десятки раз с “астрономической” точностью предсказывали неминуемое крушение капитализма и силу “безысходных” внутренних экономических противоречий.
Решающим фактом является не экономическая “необходимость” социализма, ибо таковая с точки зрения интересов трудящихся существует уже давно, а революционная способность рабочего класса перейти от слов к делу, способность выковать классовую действенную волю».
🔥1
Первым казнённым в Пензе революционером был Николай Пчелинцев.
Он родился в селе Ростовка Нижнеломовского уезда Пензенской губернии в 1890 году. Учился во 2-й Пензенской гимназии. Будучи учащимся пятого класса, в 1905 году вступил в Пензенскую группу анархистов-коммунистов. К 1906 году оставил учёбу, став пропагандистом и боевиком. Участвовал в экспроприациях винных лавок, почтовых отделений и магазинов в Пензе и Пензенской губернии, а также в убийстве начальника Пензенского депо Сафаревича.
Был арестован во время экспроприации около 12 сентября 1906 года вместе с двумя товарищами, застрелившими жандармского унтер-офицера. При аресте его сильно избили и выбили один глаз. Затем его судил военно-полевой суд. Пчелинцев считал, что как несовершеннолетнего его приговорят лишь к каторжным работам, поэтому взял всю вину на себя. Однако его приговорили к смертной казни.
Пчелинцева повесили в Арбековском лесу под Пензой 5 ноября 1907 года. Поднимаясь на эшафот, он кричал: «Долой самодержавие! Да здравствует революция! Будьте вы прокляты, палачи!»
Он родился в селе Ростовка Нижнеломовского уезда Пензенской губернии в 1890 году. Учился во 2-й Пензенской гимназии. Будучи учащимся пятого класса, в 1905 году вступил в Пензенскую группу анархистов-коммунистов. К 1906 году оставил учёбу, став пропагандистом и боевиком. Участвовал в экспроприациях винных лавок, почтовых отделений и магазинов в Пензе и Пензенской губернии, а также в убийстве начальника Пензенского депо Сафаревича.
Был арестован во время экспроприации около 12 сентября 1906 года вместе с двумя товарищами, застрелившими жандармского унтер-офицера. При аресте его сильно избили и выбили один глаз. Затем его судил военно-полевой суд. Пчелинцев считал, что как несовершеннолетнего его приговорят лишь к каторжным работам, поэтому взял всю вину на себя. Однако его приговорили к смертной казни.
Пчелинцева повесили в Арбековском лесу под Пензой 5 ноября 1907 года. Поднимаясь на эшафот, он кричал: «Долой самодержавие! Да здравствует революция! Будьте вы прокляты, палачи!»
🔥1
О широте и своеобразии эсеровского мировоззрения говорит такой эпизод:
— Анастасия Биценко, «О настроениях на женской каторге».
«Террористка с крестом и Библией, осуждённая на каторгу за подготовку от партии с.-р. убийства генерала Дубасова, читала Библию как Евангелие (молилась, попросту говоря). Не помню теперь точно, какими словами она объясняла мне, видя моё недоумение, свой революционный поступок. Но смысл её слов я хорошо помню.
В Евангелии говорится, что надо отдать „за други своя душу свою“. Ну, она и отдала лучшее своё: взяла на себя грех убийства человека.
В общем, переоценка и пересмотр своих взглядов зашли так далеко, что стали перетряхивать, казалось, непоколебимые истины для каждого мало-мальски грамотного революционера».
— Анастасия Биценко, «О настроениях на женской каторге».
Самым крупным террористическим актом эсеров в Нижегородской губернии стало убийство в апреле 1905 года начальника Нижегородского охранного отделения ротмистра А. В. Грешнера. Подробности этого покушения изложены в донесении начальника Нижегородского губернского жандармского управления полковника Левицкого директору Департамента полиции.
А. В. Грешнер был убит на Варварской улице, когда вместе со своей знакомой возвращался из Народного дома после спектакля. Караульный Курицын, преследовавший нападавшего, также скончался от нанесённой ему смертельной раны. Стрелявший был задержан и признался в содеянном. Им оказался эсер Александр Львович Никифоров — дворянин Пензенской губернии, студент, высланный как неблагонадёжный из Москвы в Нижний Новгород под надзор полиции.
Среди других террористических актов нижегородских эсеров следует отметить покушение на начальника сыскного отделения Катаева, совершённое боевой дружиной в конце декабря 1905 года. Катаев был ранен, а нападавшим удалось скрыться. В том же месяце, во время Сормовского восстания, боевики бросили бомбу в канцелярию пристава в Сормове. В результате взрыва был ранен околоточный надзиратель Ягжов. Следует также вспомнить убийства, совершённые панинскими эсерами, и неудавшиеся террористические акты кулебакских эсеров.
Во время Декабрьского вооружённого восстания боевики-эсеры похитили из порохового погреба купца Кенига четыре ящика пороха, пуд бездымного пороха и бикфордов шнур. В экспроприации участвовал и большевик Алексей Белов. Добыча была разделена между эсеровской и большевистской дружинами.
В декабре 1905 года была осуществлена экспроприация казённой винной лавки. В марте 1906 года сормовские эсеры похитили у домовладельца Шубинского пять тысяч рублей и золотые часы. В июле 1906 года нижегородские эсеры совершили нападение на кассу конторы «Надежда», захватив около пяти тысяч рублей.
В том же месяце путём шантажа под угрозой смерти у лавочника Котова было изъято пять тысяч рублей. В августе 1906 года в селе Варя Гордеевской волости эсеры совершили нападение на казённую винную лавку. В июне 1907 года нижегородские эсеры похитили со склада Окского резервного батальона часть обмундирования, использовав при этом поддельную печать заведующего складом и оружие.
Медведев А. В., Слепченкова А. А. «Партия социалистов-революционеров в Нижегородском крае (1895–1923)».
А. В. Грешнер был убит на Варварской улице, когда вместе со своей знакомой возвращался из Народного дома после спектакля. Караульный Курицын, преследовавший нападавшего, также скончался от нанесённой ему смертельной раны. Стрелявший был задержан и признался в содеянном. Им оказался эсер Александр Львович Никифоров — дворянин Пензенской губернии, студент, высланный как неблагонадёжный из Москвы в Нижний Новгород под надзор полиции.
Среди других террористических актов нижегородских эсеров следует отметить покушение на начальника сыскного отделения Катаева, совершённое боевой дружиной в конце декабря 1905 года. Катаев был ранен, а нападавшим удалось скрыться. В том же месяце, во время Сормовского восстания, боевики бросили бомбу в канцелярию пристава в Сормове. В результате взрыва был ранен околоточный надзиратель Ягжов. Следует также вспомнить убийства, совершённые панинскими эсерами, и неудавшиеся террористические акты кулебакских эсеров.
Во время Декабрьского вооружённого восстания боевики-эсеры похитили из порохового погреба купца Кенига четыре ящика пороха, пуд бездымного пороха и бикфордов шнур. В экспроприации участвовал и большевик Алексей Белов. Добыча была разделена между эсеровской и большевистской дружинами.
В декабре 1905 года была осуществлена экспроприация казённой винной лавки. В марте 1906 года сормовские эсеры похитили у домовладельца Шубинского пять тысяч рублей и золотые часы. В июле 1906 года нижегородские эсеры совершили нападение на кассу конторы «Надежда», захватив около пяти тысяч рублей.
В том же месяце путём шантажа под угрозой смерти у лавочника Котова было изъято пять тысяч рублей. В августе 1906 года в селе Варя Гордеевской волости эсеры совершили нападение на казённую винную лавку. В июне 1907 года нижегородские эсеры похитили со склада Окского резервного батальона часть обмундирования, использовав при этом поддельную печать заведующего складом и оружие.
Медведев А. В., Слепченкова А. А. «Партия социалистов-революционеров в Нижегородском крае (1895–1923)».
Назаров Фёдор Александрович — слесарь Сормовского завода (Нижний Новгород), выходец из крестьянской среды. В 1905 году состоял в боевой дружине Нижнего Новгорода, а с 1906 года был членом Боевой организации партии социалистов-революционеров.
Участвовал в подготовке покушения на нижегородского губернатора П. Ф. Унтербергера. В мае 1906 года вместе с другими членами Боевой организации был арестован после неудачного покушения на генерала В. С. Неплюева в Севастополе. По приговору суда был осуждён на четыре года каторжных работ.
Впоследствии бежал из места заключения и погиб при переходе границы.
Удивительно, но об этом человеке сегодня легче найти не сухие строки полицейских документов, а страницы мемуаров и художественной литературы.
Вот что писал о нём Борис Савинков в книге «Воспоминания террориста». Цитата — в следующем посте.
Участвовал в подготовке покушения на нижегородского губернатора П. Ф. Унтербергера. В мае 1906 года вместе с другими членами Боевой организации был арестован после неудачного покушения на генерала В. С. Неплюева в Севастополе. По приговору суда был осуждён на четыре года каторжных работ.
Впоследствии бежал из места заключения и погиб при переходе границы.
Удивительно, но об этом человеке сегодня легче найти не сухие строки полицейских документов, а страницы мемуаров и художественной литературы.
Вот что писал о нём Борис Савинков в книге «Воспоминания террориста». Цитата — в следующем посте.
Борис Савинков. Из книги «Воспоминания террориста»:
«Из новых товарищей моё внимание в особенности обратили на себя три человека: Абрам Гоц, «Адмирал» и Фёдор Назаров. Каждый из них представлял собой не только крупную боевую силу, но и оригинальную, не похожую на других индивидуальность. Каждый из них сыграл по-своему заметную роль в Боевой организации.
Абрам Гоц был сыном очень богатого купца. Молодой человек лет двадцати четырёх, крепкий, черноволосый, с блестящими чёрными глазами, он во многом напоминал своего старшего брата. У него был неиссякаемый источник революционной энергии, а отсутствие опыта заменялось большим практическим умом. От него постоянно исходила инициатива различных боевых предприятий, он непрерывно был занят составлением всевозможных террористических планов. Убеждённый последователь Канта, он относился, однако, к террору почти с религиозным благоговением и брался с одинаковой готовностью за всякую, самую неблагодарную террористическую работу.
По своим взглядам он был правоверным социалистом-революционером, любящим массу, но любовь эту сознательно принёс в жертву террору, признавая его необходимость и видя в нём высшую форму революционной борьбы. Его ожидала судьба всех даровитых террористов: он был арестован слишком рано и не успел занять в терроре то место, на которое имел все данные, — место главы Боевой организации.
«Адмирал» был выше среднего роста, блондин, с большими светло-голубыми глазами. Он сразу привлекал к себе своей спокойной силой. В нём не было блестящих задатков Гоца, но он был одним из тех редких людей, на которых можно целиком положиться в уверенности, что они не отступят в решительную минуту. Больше, чем кто-либо другой, он вносил в организацию дух братской любви и дружеской связи.
Фёдор Назаров, рабочий Сормовского завода, по характеру был полной противоположностью «Адмиралу». Он тоже принадлежал к тем людям, которые, однажды решившись, без колебаний отдают свою жизнь, но мотивы его решения были иными. «Адмирал» верил в социализм, и террор был для него неотделимой частью программы партии социалистов-революционеров. У Назарова едва ли была твёрдая вера. Пережив сормовские баррикады, демонстрацию рабочих под красным знаменем и шествие тех же рабочих под трёхцветным национальным флагом, он вынес с завода презрение к массе, к её колебаниям и малодушию. Он не верил в её созидающую силу и, не веря, неизбежно должен был прийти к теории разрушения. Эта теория шла навстречу его внутреннему чувству: в его словах и делах красной нитью проходила не любовь к униженным и голодным, а ненависть к унижающим и сытым.
По темпераменту он был анархистом и по мировоззрению далёк от партийной программы. Он имел свою, вынесенную из жизни, оригинальную философию в духе индивидуального анархизма. В терроре он отличался из ряда вон выходящей отвагой и холодным мужеством человека, решившегося на убийство. Организацию и каждого из её членов он любил тем сильнее, чем сильнее было его презрение к массе и чем ожесточённее была его ненависть к правительству и буржуазии. Он едва ли сознавал истинные размеры своих сил.
Назаров говорил так. Я встретился с ним впервые в Москве, в ресторане «Волна», в Каретном Ряду. Он пил пиво, слушал музыку и спокойно, почти лениво, отвечал на мои вопросы:
— По-моему, нужно бомбой их всех... Нету правды на свете... Вот во время восстания сколько народу убили, дети по миру бродят... Неужто ещё терпеть? Ну и терпи, если хочешь, а я не могу.
«Адмирал» не говорил ничего. Товарищ М. А. Спиридоновой, крестьянский партийный работник, он видел перед своими глазами реки крови и возы розог. Он помнил Луженовского, помнил Жданова и Абрамова и не мог простить Лауницу усмирения Тамбовской губернии. За этим молчанием мне чудился тот же вопрос, который поставил Назаров:
— Неужто ещё терпеть?..»
«Из новых товарищей моё внимание в особенности обратили на себя три человека: Абрам Гоц, «Адмирал» и Фёдор Назаров. Каждый из них представлял собой не только крупную боевую силу, но и оригинальную, не похожую на других индивидуальность. Каждый из них сыграл по-своему заметную роль в Боевой организации.
Абрам Гоц был сыном очень богатого купца. Молодой человек лет двадцати четырёх, крепкий, черноволосый, с блестящими чёрными глазами, он во многом напоминал своего старшего брата. У него был неиссякаемый источник революционной энергии, а отсутствие опыта заменялось большим практическим умом. От него постоянно исходила инициатива различных боевых предприятий, он непрерывно был занят составлением всевозможных террористических планов. Убеждённый последователь Канта, он относился, однако, к террору почти с религиозным благоговением и брался с одинаковой готовностью за всякую, самую неблагодарную террористическую работу.
По своим взглядам он был правоверным социалистом-революционером, любящим массу, но любовь эту сознательно принёс в жертву террору, признавая его необходимость и видя в нём высшую форму революционной борьбы. Его ожидала судьба всех даровитых террористов: он был арестован слишком рано и не успел занять в терроре то место, на которое имел все данные, — место главы Боевой организации.
«Адмирал» был выше среднего роста, блондин, с большими светло-голубыми глазами. Он сразу привлекал к себе своей спокойной силой. В нём не было блестящих задатков Гоца, но он был одним из тех редких людей, на которых можно целиком положиться в уверенности, что они не отступят в решительную минуту. Больше, чем кто-либо другой, он вносил в организацию дух братской любви и дружеской связи.
Фёдор Назаров, рабочий Сормовского завода, по характеру был полной противоположностью «Адмиралу». Он тоже принадлежал к тем людям, которые, однажды решившись, без колебаний отдают свою жизнь, но мотивы его решения были иными. «Адмирал» верил в социализм, и террор был для него неотделимой частью программы партии социалистов-революционеров. У Назарова едва ли была твёрдая вера. Пережив сормовские баррикады, демонстрацию рабочих под красным знаменем и шествие тех же рабочих под трёхцветным национальным флагом, он вынес с завода презрение к массе, к её колебаниям и малодушию. Он не верил в её созидающую силу и, не веря, неизбежно должен был прийти к теории разрушения. Эта теория шла навстречу его внутреннему чувству: в его словах и делах красной нитью проходила не любовь к униженным и голодным, а ненависть к унижающим и сытым.
По темпераменту он был анархистом и по мировоззрению далёк от партийной программы. Он имел свою, вынесенную из жизни, оригинальную философию в духе индивидуального анархизма. В терроре он отличался из ряда вон выходящей отвагой и холодным мужеством человека, решившегося на убийство. Организацию и каждого из её членов он любил тем сильнее, чем сильнее было его презрение к массе и чем ожесточённее была его ненависть к правительству и буржуазии. Он едва ли сознавал истинные размеры своих сил.
Назаров говорил так. Я встретился с ним впервые в Москве, в ресторане «Волна», в Каретном Ряду. Он пил пиво, слушал музыку и спокойно, почти лениво, отвечал на мои вопросы:
— По-моему, нужно бомбой их всех... Нету правды на свете... Вот во время восстания сколько народу убили, дети по миру бродят... Неужто ещё терпеть? Ну и терпи, если хочешь, а я не могу.
«Адмирал» не говорил ничего. Товарищ М. А. Спиридоновой, крестьянский партийный работник, он видел перед своими глазами реки крови и возы розог. Он помнил Луженовского, помнил Жданова и Абрамова и не мог простить Лауницу усмирения Тамбовской губернии. За этим молчанием мне чудился тот же вопрос, который поставил Назаров:
— Неужто ещё терпеть?..»