Исаак Штейнберг — левый эсер и нарком юстиции первого советского правительства — об истине:
«Мы никогда не соприкасаемся с “вещью в себе”, с каким-то миром вне сознания. Мир всегда дан человеку через переживание, через восприятие, через сознание.
Говорить о какой-то общеобязательной истине, одинаковой для всех времён и существующей вне человека, — значит создавать нового идола, перед которым снова должны преклониться живые люди».
— Александр Шрейдер, «Очерки философии народничества»
Левая эсерка и террористка Ирина Каховская о политике большевиков:
«Вот уже третий месяц я живу в непрерывном общении с трудящимися, от имени которых вы совершали свои преступления и которым вы бесконечно чужды и враждебны. Я вижу вашу работу как в общих чертах, так и в деталях. Я убедилась в том, что вы систематически толкаете массы в объятия колчаковской и правэсеровской реакции и что спасти революцию может лишь уничтожение вашей диктатуры и передача власти в руки Советов, свободно избранных трудящимися. Ненавистью к вам залита сейчас уже вся Украина: там тёмное сознание народа отождествило вас с евреями, и за ваши чудовищные дела, за неистовства ваших чрезвычайных комиссий расплачивается ни в чём не повинное еврейское население. Вы враждебны революции, истинному массовому творчеству новых форм жизни не менее, чем Колчак и меньшевики, не менее, чем Клемансо и Вильсон».
Александра Измайлович в декабре 1919 г. очень ёмко сформулировала различия между Российской компартией большевиков и ПЛСР в «Опросном листе» Московского комитета Политического Красного Креста:
«Сущность дела заключается в различии программ П. Л.С-Р. и Р.К.П. Партия левых эсеров стоит за власть Советов Крестьян и Рабочих; партия коммунистов за диктатуру своей партии. П. Л.С-Р. стоит за братский тесный союз трудового крестьянства и пролетариата; партия коммунистов — за диктатуру верхушек пролетариата над трудовым крестьянством и остальной массой пролетариата. П. Л.С-Р. стоит за социализацию земли, фабрик и заводов. Партия коммунистов за государственный капитализм, называющийся национализацией земли, фабрик и заводов. И т. д.».
Большевики просто обезумели от абсолютной власти, а затем ещё и свято уверовали в собственную программу как в некую абсолютную истину. Политическое зазнайство и фанатичная убеждённость в собственной непогрешимости обычно заканчиваются очень плохо...
Два Браунинга
Александра Измайлович в декабре 1919 г. очень ёмко сформулировала различия между Российской компартией большевиков и ПЛСР в «Опросном листе» Московского комитета Политического Красного Креста: «Сущность дела заключается в различии программ П. Л.С-Р. и Р.К.П.…
Кстати, в 1906 году младшая сестра Александры Измайлович — Екатерина Измайлович — совершила покушение на командующего Черноморским флотом, адмирала Чухнина, в ответ на жестокое подавление восстания на крейсере Крейсер «Очаков». Она четыре раза выстрелила в него, тяжело ранив, однако Чухнин остался жив. Сразу после покушения Екатерину схватили, выволокли на улицу и расстреляли без суда и следствия. При этом сёстры Измайлович происходили из дворянской семьи офицера-артиллериста. Саму же Александру Измайлович расстреляли уже летом 1941 года, после начала войны, в Медведевском лесу под Орлом — вместе с руководящей верхушкой левых эсеров и эсеров-максималистов.
В 1922 г. со страниц одной из последних эсеро-максималистских газет «Вольная трибуна», выходившей во Владивостоке, бывший сиделец Нерчинской каторги, поэт и историк революционного движения, революционер-террорист Иосиф Жук-Жуковский пророчески вещал в статье «Ирина Каховская в большевистской тюрьме»:
«Из каторги и тюрем через германский эшафот и кровавые застенки гетмана Скоропадского, несла она красное знамя Социалистической революции, знамя труда и, сидя теперь в коммунистической тюрьме, — она продолжает служить этому красному знамени. Идя на эшафот со связанными руками и мысленно прощаясь с жизнью, Каховская думала только о революции, только о счастье рабочих и крестьян, которым она служила всю жизнь, и готовилась послужить своей смертью на эшафоте… Но смерть пощадила её, чтобы всю чашу страданий и человеческого горя она выпила до конца»
«В настоящий момент невозможно говорить об отсутствии предпосылок для социальной революции. Они существуют, но пока лишь в потенции. Чтобы можно было говорить об их немедленной реализации, необходимо какое-либо сильное потрясение в стране: война, финансовое банкротство государства, выступление какой-либо части организованного пролетариата. Всё это может послужить толчком, началом народной массовой революции, при которой скрытое выходит наружу.
Признавая необходимость борьбы за частичные улучшения положения рабочего класса, максималисты оценивали их с единственной точки зрения: приближают они или отдаляют час революции. Улучшения первого рода должны быть признаны, второго — отвергнуты. Других норм быть не может».
— Григорий Александрович Нестроев, «Из дневника максималиста», 1910 г.
#теория #максимализм #революция #эсеры_максималисты #левое_народничество #социализм #история #политика
Признавая необходимость борьбы за частичные улучшения положения рабочего класса, максималисты оценивали их с единственной точки зрения: приближают они или отдаляют час революции. Улучшения первого рода должны быть признаны, второго — отвергнуты. Других норм быть не может».
— Григорий Александрович Нестроев, «Из дневника максималиста», 1910 г.
#теория #максимализм #революция #эсеры_максималисты #левое_народничество #социализм #история #политика
Два Браунинга
«В настоящий момент невозможно говорить об отсутствии предпосылок для социальной революции. Они существуют, но пока лишь в потенции. Чтобы можно было говорить об их немедленной реализации, необходимо какое-либо сильное потрясение в стране: война, финансовое…
Сама постановка вопроса у Нестроева удивительно точна даже спустя столетие. Он не отрицает борьбу за частичные улучшения, но и не превращает её в самоцель. В этом, собственно, и проходит водораздел между революционной политикой и обычным левым реформизмом. Сегодня многие — тот же Рудой и ему подобные — готовы говорить о чём угодно: о профсоюзах, гражданском обществе, «независимых» институтах, постепенных изменениях, но только не о социальной революции как о реальной исторической перспективе. От одного этого слова их начинает корёжить, словно чёрта от ладана.
Между тем сама современная реальность скорее подтверждает вывод Нестроева, чем опровергает его. Западная буржуазная демократия, которой так любят восхищаться умеренные левые, прекрасно показала пределы встроенного протеста. Все эти «независимые» профсоюзы и легальные рабочие структуры существуют ровно до тех пор, пока не покушаются на основы системы. Их функция — не уничтожение эксплуатации, а её администрирование; не борьба с властью капитала, а торг за более приемлемые условия внутри неё. Максимум — выбить рабочему лишний пятак на рубль, слегка смягчить давление системы, но не поставить под сомнение сам порядок вещей.
Именно поэтому мысль Нестроева о том, что любые частичные уступки должны оцениваться с точки зрения их отношения к будущей революции, до сих пор звучит настолько жёстко и актуально. Революционная политика начинается там, где человек перестаёт путать улучшение условий внутри системы с её преодолением.
Между тем сама современная реальность скорее подтверждает вывод Нестроева, чем опровергает его. Западная буржуазная демократия, которой так любят восхищаться умеренные левые, прекрасно показала пределы встроенного протеста. Все эти «независимые» профсоюзы и легальные рабочие структуры существуют ровно до тех пор, пока не покушаются на основы системы. Их функция — не уничтожение эксплуатации, а её администрирование; не борьба с властью капитала, а торг за более приемлемые условия внутри неё. Максимум — выбить рабочему лишний пятак на рубль, слегка смягчить давление системы, но не поставить под сомнение сам порядок вещей.
Именно поэтому мысль Нестроева о том, что любые частичные уступки должны оцениваться с точки зрения их отношения к будущей революции, до сих пор звучит настолько жёстко и актуально. Революционная политика начинается там, где человек перестаёт путать улучшение условий внутри системы с её преодолением.
Что же до самого вопроса о национализации и социализации, то подробнее свою позицию я изложил в основной статье, к которой и отсылаю читателя.
https://telegra.ph/Bolshevistskaya-nacionalizaciya-ili-levonarodnicheskaya-socializaciya-03-12-2
https://telegra.ph/Bolshevistskaya-nacionalizaciya-ili-levonarodnicheskaya-socializaciya-03-12-2
Telegraph
Большевистская национализация или левонародническая социализация
Вопрос о форме социалистического хозяйства стал одним из ключевых вопросов русской революции. После Октября большевики провозгласили курс на национализацию промышленности — передачу фабрик, заводов, транспорта и недр в собственность Советской республики.…
Самый массовый женский побег из тюрьмы
Побег тринадцати политических заключённых женщин из Новинской тюрьмы в Москве летом 1909 года стал одной из самых дерзких операций русского революционного подполья начала XX века. Непосредственными организаторами побега были эсеры-максималисты Исидор Морчадзе (С. Коридзе), а также братья Василий и Владимир Калашниковы. В подготовке операции участвовала и семья Владимира Маяковского. Их роль не ограничивалась сочувствием революционерам — они были включены в реальную подпольную работу, связанную с конспирацией, снабжением и организацией ухода беглянок.
Через связи с максималистским подпольем семья Маяковских оказалась вовлечена в подготовку побега. Особенно активно участвовали мать поэта Александра Алексеевна Маяковская и его сёстры Людмила и Ольга. Именно они занимались изготовлением и подготовкой мужской одежды для заключённых женщин. Это было необходимо, чтобы после выхода из тюрьмы беглянки могли быстро переодеться и не привлекать внимания полиции и филёров. Для революционного подполья подобная работа считалась крайне важной: успех побега зависел не только от самого выхода из тюрьмы, но и от способности немедленно раствориться в городе.
Подготовка операции продолжалась почти два года. Внутри Новинской тюрьмы революционеркам помогала надзирательница Александра Тарасова, сочувствовавшая политическим арестанткам. Через неё заключённые поддерживали связь с подпольем на воле, получали записки, инструкции и необходимые вещи. Были изготовлены копии ключей, разработаны маршруты отхода, подготовлены конспиративные квартиры. Семья Маяковских участвовала именно в этой инфраструктуре помощи.
В ночь на 1 июля 1909 года камеры были открыты, и тринадцать женщин сумели выйти из тюрьмы. После этого они сразу переодевались в заранее подготовленную одежду и небольшими группами уходили по заранее согласованным маршрутам. По воспоминаниям современников, сам шестнадцатилетний Владимир Маяковский также выполнял поручения подпольщиков: находился возле района тюрьмы и следил за обстановкой, помогая координировать безопасный выход беглянок.
Побег вызвал огромный скандал. Московская полиция и жандармерия начали массовые аресты. Уже через день Маяковский был задержан по делу о содействии побегу. Во время обыска у него нашли нелегальную литературу и революционные прокламации. В итоге он оказался в Бутырской тюрьме, где провёл несколько месяцев в одиночной камере. Именно в этот период он начал серьёзно писать стихи.
Сам Исидор Морчадзе позднее прямо отмечал, что семья Маяковских оказала операции «большую незаменимую помощь». Эта история показывает, что участие семьи будущего поэта в революционном движении не ограничивалось хранением нелегальной литературы или сочувствием подполью. Они были непосредственно вовлечены в деятельность революционной сети эсеров-максималистов, обеспечивавшей побеги, конспирацию и спасение политических заключённых женщин от каторги и многолетнего заключения.
Побег тринадцати политических заключённых женщин из Новинской тюрьмы в Москве летом 1909 года стал одной из самых дерзких операций русского революционного подполья начала XX века. Непосредственными организаторами побега были эсеры-максималисты Исидор Морчадзе (С. Коридзе), а также братья Василий и Владимир Калашниковы. В подготовке операции участвовала и семья Владимира Маяковского. Их роль не ограничивалась сочувствием революционерам — они были включены в реальную подпольную работу, связанную с конспирацией, снабжением и организацией ухода беглянок.
Через связи с максималистским подпольем семья Маяковских оказалась вовлечена в подготовку побега. Особенно активно участвовали мать поэта Александра Алексеевна Маяковская и его сёстры Людмила и Ольга. Именно они занимались изготовлением и подготовкой мужской одежды для заключённых женщин. Это было необходимо, чтобы после выхода из тюрьмы беглянки могли быстро переодеться и не привлекать внимания полиции и филёров. Для революционного подполья подобная работа считалась крайне важной: успех побега зависел не только от самого выхода из тюрьмы, но и от способности немедленно раствориться в городе.
Подготовка операции продолжалась почти два года. Внутри Новинской тюрьмы революционеркам помогала надзирательница Александра Тарасова, сочувствовавшая политическим арестанткам. Через неё заключённые поддерживали связь с подпольем на воле, получали записки, инструкции и необходимые вещи. Были изготовлены копии ключей, разработаны маршруты отхода, подготовлены конспиративные квартиры. Семья Маяковских участвовала именно в этой инфраструктуре помощи.
В ночь на 1 июля 1909 года камеры были открыты, и тринадцать женщин сумели выйти из тюрьмы. После этого они сразу переодевались в заранее подготовленную одежду и небольшими группами уходили по заранее согласованным маршрутам. По воспоминаниям современников, сам шестнадцатилетний Владимир Маяковский также выполнял поручения подпольщиков: находился возле района тюрьмы и следил за обстановкой, помогая координировать безопасный выход беглянок.
Побег вызвал огромный скандал. Московская полиция и жандармерия начали массовые аресты. Уже через день Маяковский был задержан по делу о содействии побегу. Во время обыска у него нашли нелегальную литературу и революционные прокламации. В итоге он оказался в Бутырской тюрьме, где провёл несколько месяцев в одиночной камере. Именно в этот период он начал серьёзно писать стихи.
Сам Исидор Морчадзе позднее прямо отмечал, что семья Маяковских оказала операции «большую незаменимую помощь». Эта история показывает, что участие семьи будущего поэта в революционном движении не ограничивалось хранением нелегальной литературы или сочувствием подполью. Они были непосредственно вовлечены в деятельность революционной сети эсеров-максималистов, обеспечивавшей побеги, конспирацию и спасение политических заключённых женщин от каторги и многолетнего заключения.
Два Браунинга
Самый массовый женский побег из тюрьмы Побег тринадцати политических заключённых женщин из Новинской тюрьмы в Москве летом 1909 года стал одной из самых дерзких операций русского революционного подполья начала XX века. Непосредственными организаторами побега…
«Состав камеры был пестрый, но очень крепкий, – позднее писала одна из участниц побега Екатерина Никитина. – Социал-демократок – 4 чел.: три – по делам военной организации и одна – за типографию; социалисток-революционерок – 9 чел.: две – по военной и семеро – по боевым организациям; анархисток – 2; беспартийных – 2. <…> По социальному составу превалировала, конечно, средняя интеллигенция; рабочая часть была представлена почему-то исключительно портнихами и швеями – таких оказалось 5 человек; кроме того, одна местечковая еврейка, нелепо и жестоко осужденная военным судом за то, что в ее доме и без ее ведома двое жильцов, оказавшиеся анархистами, устроили целый склад динамита, а при аресте оказали вооруженное сопротивление. Мать ее торговала чем-то на базаре, дочка совсем не говорила по-русски и меньше всего интересовалась политикой».
Б. Д. Никитина. Наш побег. — Каторга и ссылка. 1929. № 7.
Б. Д. Никитина. Наш побег. — Каторга и ссылка. 1929. № 7.
Прошедшие 100 лет так и не подтвердили марксистский тезис о том, будто именно промышленный пролетариат является главным и наиболее революционным классом, а его революционность автоматически возрастает по мере развития капитализма. История XX и XXI веков показала куда более сложную картину. В развитых капиталистических странах значительная часть индустриальных рабочих оказалась встроена в систему потребления, парламентских компромиссов и профсоюзной бюрократии, тогда как сам капитализм радикально изменил структуру наёмного труда. Автоматизация, деиндустриализация, рост сферы услуг, цифровой экономики и нестабильной занятости разрушили старый образ фабричного рабочего как абсолютного большинства эксплуатируемых.
Если в России и на Украине крестьянство как самостоятельный класс фактически исчезло вследствие урбанизации, коллективизации и общего развития капиталистических отношений, — хотя для таких стран, как Бразилия, Китай и Индия проблема союза рабочих и крестьян по-прежнему сохраняет свою революционную актуальность, — то современный промышленный рабочий сегодня окружён огромным морем эксплуатируемых и обездоленных: безработными, полубезработными, мигрантами, курьерами, временными работниками, «самозанятыми», офисным прекариатом, низкооплачиваемыми работниками сферы услуг и миллионами людей, существующих в условиях постоянной социальной неустойчивости.
Современный капитализм давно уже извлекает прибыль не только из заводского труда. Он подчинил себе практически всю человеческую жизнь: производство, коммуникацию, транспорт, цифровую среду, сферу услуг и даже свободное время человека. Поэтому и современный пролетариат — это не только рабочий у станка, но весь класс людей, лишённых собственности, власти и реального контроля над собственной жизнью, вынужденных продавать свою рабочую силу в любых формах ради простого выживания.
Пролетарская революция потому и не может быть делом одной лишь фабричной среды. Она возможна только как выступление всего класса эксплуатируемых и лишённых — независимо от различий между промышленным рабочим, программистом, складским работником, курьером, безработным или низами городского пролетариата. И промышленные рабочие, и пролетарии хайтека, и самые низы пролетарских масс одинаково необходимы для уничтожения эксплуататорского строя; без участия любой из этих сил социальная революция невозможна.
И именно народники раньше многих других сумели уловить эту реальность. Они видели революционный субъект не в одной «избранной» производственной группе, а во всём многообразии угнетённых слоёв общества, понимая, что подлинная социальная революция рождается не автоматически из развития промышленности, а из общего восстания всех эксплуатируемых против власти капитала и государства.
Если в России и на Украине крестьянство как самостоятельный класс фактически исчезло вследствие урбанизации, коллективизации и общего развития капиталистических отношений, — хотя для таких стран, как Бразилия, Китай и Индия проблема союза рабочих и крестьян по-прежнему сохраняет свою революционную актуальность, — то современный промышленный рабочий сегодня окружён огромным морем эксплуатируемых и обездоленных: безработными, полубезработными, мигрантами, курьерами, временными работниками, «самозанятыми», офисным прекариатом, низкооплачиваемыми работниками сферы услуг и миллионами людей, существующих в условиях постоянной социальной неустойчивости.
Современный капитализм давно уже извлекает прибыль не только из заводского труда. Он подчинил себе практически всю человеческую жизнь: производство, коммуникацию, транспорт, цифровую среду, сферу услуг и даже свободное время человека. Поэтому и современный пролетариат — это не только рабочий у станка, но весь класс людей, лишённых собственности, власти и реального контроля над собственной жизнью, вынужденных продавать свою рабочую силу в любых формах ради простого выживания.
Пролетарская революция потому и не может быть делом одной лишь фабричной среды. Она возможна только как выступление всего класса эксплуатируемых и лишённых — независимо от различий между промышленным рабочим, программистом, складским работником, курьером, безработным или низами городского пролетариата. И промышленные рабочие, и пролетарии хайтека, и самые низы пролетарских масс одинаково необходимы для уничтожения эксплуататорского строя; без участия любой из этих сил социальная революция невозможна.
И именно народники раньше многих других сумели уловить эту реальность. Они видели революционный субъект не в одной «избранной» производственной группе, а во всём многообразии угнетённых слоёв общества, понимая, что подлинная социальная революция рождается не автоматически из развития промышленности, а из общего восстания всех эксплуатируемых против власти капитала и государства.
Левый эсер, народный комиссар юстиции РСФСР в первом советском правительстве и один из наиболее последовательных критиков большевистского террора, Исаак Штейнберг писал о Ленине и большевистской власти:
«Правда — и об этом мы сегодня можем вспоминать с гордостью — мы выступили тогда в заседании Центрального Исполнительного Комитета с протестом против этого первого декрета о терроре, предвидя его скрытые в будущем последствия. Правда, мы устами непримиримого врага буржуазии, Прошьяна, протестовали, когда Ленин открытой телеграммой одобрил дикое поведение Антонова, который своей волей, в целях демагогических или мести, отправил Совет горнопромышленников Юга в Харькове на принудительные работы в рудники.
Правда, мы в недрах правительства упорно вели борьбу за сокращение прав Чрезвычайной Комиссии, возникшей из хаотического состояния первых горячих дней октябрьской революции, за регулирование ее прав, за подчинение их органам Народного Комиссариата Юстиции, т. е. суда. Но мы, в сущности, этим только и ограничивались.
В наши эти разногласия, имевшие величайшее воспитательное значение для революционного сознания, мы трудящихся масс не вовлекали. А на те случаи, когда терроризм не был уже осуществленным фактом, а еще лишь подготовлялся, где шла к нему лишь идейная подготовка и воспитание в его духе, где не было еще плодов его, а лишь засевались ядовитые семена его, мы не реагировали.
Мы не реагировали ни в пределах правительственной власти, ни со страниц нашей прессы или на митингах. Мы не реагировали на систематические напутствия в гражданскую войну со стороны правящих верхов, в которых к жертвенному идеализму петроградских рабочих и кронштадтских матросов, к бескорыстному энтузиазму трудящихся, шедших в бой за революцию, примешивался упорно, настойчиво головной терроризм и доктринерская жестокость интеллигентов».
— И. З. Штейнберг, «Нравственный лик революции»
«Правда — и об этом мы сегодня можем вспоминать с гордостью — мы выступили тогда в заседании Центрального Исполнительного Комитета с протестом против этого первого декрета о терроре, предвидя его скрытые в будущем последствия. Правда, мы устами непримиримого врага буржуазии, Прошьяна, протестовали, когда Ленин открытой телеграммой одобрил дикое поведение Антонова, который своей волей, в целях демагогических или мести, отправил Совет горнопромышленников Юга в Харькове на принудительные работы в рудники.
Правда, мы в недрах правительства упорно вели борьбу за сокращение прав Чрезвычайной Комиссии, возникшей из хаотического состояния первых горячих дней октябрьской революции, за регулирование ее прав, за подчинение их органам Народного Комиссариата Юстиции, т. е. суда. Но мы, в сущности, этим только и ограничивались.
В наши эти разногласия, имевшие величайшее воспитательное значение для революционного сознания, мы трудящихся масс не вовлекали. А на те случаи, когда терроризм не был уже осуществленным фактом, а еще лишь подготовлялся, где шла к нему лишь идейная подготовка и воспитание в его духе, где не было еще плодов его, а лишь засевались ядовитые семена его, мы не реагировали.
Мы не реагировали ни в пределах правительственной власти, ни со страниц нашей прессы или на митингах. Мы не реагировали на систематические напутствия в гражданскую войну со стороны правящих верхов, в которых к жертвенному идеализму петроградских рабочих и кронштадтских матросов, к бескорыстному энтузиазму трудящихся, шедших в бой за революцию, примешивался упорно, настойчиво головной терроризм и доктринерская жестокость интеллигентов».
— И. З. Штейнберг, «Нравственный лик революции»
«Когда наш „царский поезд“ прикатил на всех парах в Омск, там стояла толпа тысяч в пять, наверное. Не было той стройной организованности, которая поразила нас в Кургане, да и не могло её быть при возбуждённости многотысячной толпы…
…Мы стояли на лесенке вагона, около нас — только полковник, а совсем перед нами, рядом, — восторженная толпа, каждую минуту готовая вырвать нас из рук струсившего конвоя и спрятать, сомкнув свои ряды…
…Тогда, приказав машинисту ехать шагом, часть толпы пошла рядом с нашим вагоном: шли рядом, сидели на крыше вагона со знаменами, стояли на площадках вагона — и так до первого полустанка, верст 8–10…
…Ещё на станции кто-то из толпы протянул нам листок бумаги с просьбой дать свои факсимиле, и теперь в окна то и дело просовывались руки с бумажками: „Напишите, пожалуйста… напишите… напишите…“
Особенно часто просовывались руки с крыши вагона. Помню вымазанное в саже лицо рабочего юноши, то и дело свешивавшееся с крыши вагона, такие же закопчённые руки с бесчисленными бумажками и охрипший голос:
— Сёстры, напишите, сёстры — ещё… ещё…
…Помню высокого бородатого старика в рубахе и высоких сапогах. Он все эти 8–10 верст бежал без шапки, с растрепавшимися по ветру длинными седыми волосами, и то и дело брал на руки то одну, то другую свою внучку — маленьких девочек лет 7–8, рвавших полевые цветы, — и подносил их нам:
— Нате, возьмите, милые, цветочки от моих внучек, пусть они всю жизнь помнят, кому они цветы рвали…»
Источник:
А. А. Измайлович. Из прошлого // «Каторга и ссылка». 1923. № 7; 1924. № 1.
…Мы стояли на лесенке вагона, около нас — только полковник, а совсем перед нами, рядом, — восторженная толпа, каждую минуту готовая вырвать нас из рук струсившего конвоя и спрятать, сомкнув свои ряды…
…Тогда, приказав машинисту ехать шагом, часть толпы пошла рядом с нашим вагоном: шли рядом, сидели на крыше вагона со знаменами, стояли на площадках вагона — и так до первого полустанка, верст 8–10…
…Ещё на станции кто-то из толпы протянул нам листок бумаги с просьбой дать свои факсимиле, и теперь в окна то и дело просовывались руки с бумажками: „Напишите, пожалуйста… напишите… напишите…“
Особенно часто просовывались руки с крыши вагона. Помню вымазанное в саже лицо рабочего юноши, то и дело свешивавшееся с крыши вагона, такие же закопчённые руки с бесчисленными бумажками и охрипший голос:
— Сёстры, напишите, сёстры — ещё… ещё…
…Помню высокого бородатого старика в рубахе и высоких сапогах. Он все эти 8–10 верст бежал без шапки, с растрепавшимися по ветру длинными седыми волосами, и то и дело брал на руки то одну, то другую свою внучку — маленьких девочек лет 7–8, рвавших полевые цветы, — и подносил их нам:
— Нате, возьмите, милые, цветочки от моих внучек, пусть они всю жизнь помнят, кому они цветы рвали…»
Источник:
А. А. Измайлович. Из прошлого // «Каторга и ссылка». 1923. № 7; 1924. № 1.
🔥1
«Теория большевизма и прогноз его сторонников не оправдались. Влияние концентраций, монополизаций, империализма и „вывоза капитала“ оказалось наименьшим в деле подготовки психологических предпосылок социальной революции, доминирующих над всеми остальными. Как французская революция пыталась вести всемирную войну против королей в конце XVIII века, так отсталая, земледельческая, малокультурная, неорганизованная Россия, а не Англия, Америка, Германия или Франция, открыла эру новой жизни в начале XX века. Идеология революционного народничества, максимализма, оказалась, таким образом, победительницей в споре с революционным марксизмом, большевизмом. Говорить приходится не о кризисе народничества, не о пересмотре его социально-философской концепции, а о пересмотре открытом, громогласном, без замалчивания, слабых сторон программно-теоретического и социологического построений марксизма. Ибо в разрешении проблем и прогноза о характере и содержании социальной революции большевизм ошибся, поскольку он исходил из положений догматического социализма. Одним из недостатков марксизма являлась его переоценка прогрессивно-творческих сторон капиталистической стадии развития. Мировая бойня заставила подвергнуть пересмотру всю идеологию марксизма, вызвав дробление мнений и оценок».
— Григорий Нестроев, «Максимализм и большевизм».
Левый эсер, председатель Президиума ЦК Партии левых социалистов-революционеров Борис Камков о кризисе марксистских представлений и жизнеспособности капитализма:
«Традиционное марксистское представление, гласившее: чем старше по своему развитию капитализм, тем ближе он к смерти, оказалось глубоко ошибочным, хотя и называлось “научным”. Сейчас можно смело и с большими данными утверждать обратное: чем выше по своей структуре капитал, тем он эластичнее и жизнеспособнее.
Природа финансового капитала, этого детища последних десятилетий, тем и характерна, что, преодолев в значительной степени анархические элементы буржуазного хозяйства (конкуренцию, кризисы, ухудшение положения рабочего класса, обострение классовых противоречий и т. д.), дала капитализму новые, свежие силы, укрепила его позиции. Вырождение социалистического движения, нашедшее своё выражение во II Интернационале, было лишь логическим следствием происшедшей эволюции, её исторически законным спутником.
Империалистская война, несомненно, нарушила естественную эволюцию капитализма, подорвала его сокрушительную силу, подготовила экономически и психологически почву для революционного низвержения его. Но непосредственно социалистическая революция в мировом масштабе родилась бы из империалистской войны лишь при одном условии: если бы военное равновесие двух империалистских трестов удержалось бы до конца, если бы победа одного из них оказалась невозможной. Тогда, несомненно, ликвидация «войны без конца» перепала бы на долю третьей силы: восставшего рабочего класса.
И здесь, таким образом, нужно с заглядыванием в будущее обращаться крайне осторожно, чтобы не повторить “научных” ошибок марксистов, которые уже десятки раз с “астрономической” точностью предсказывали неминуемое крушение капитализма и силу “безысходных” внутренних экономических противоречий.
Решающим фактом является не экономическая “необходимость” социализма, ибо таковая с точки зрения интересов трудящихся существует уже давно, а революционная способность рабочего класса перейти от слов к делу, способность выковать классовую действенную волю».
🔥1
Первым казнённым в Пензе революционером был Николай Пчелинцев.
Он родился в селе Ростовка Нижнеломовского уезда Пензенской губернии в 1890 году. Учился во 2-й Пензенской гимназии. Будучи учащимся пятого класса, в 1905 году вступил в Пензенскую группу анархистов-коммунистов. К 1906 году оставил учёбу, став пропагандистом и боевиком. Участвовал в экспроприациях винных лавок, почтовых отделений и магазинов в Пензе и Пензенской губернии, а также в убийстве начальника Пензенского депо Сафаревича.
Был арестован во время экспроприации около 12 сентября 1906 года вместе с двумя товарищами, застрелившими жандармского унтер-офицера. При аресте его сильно избили и выбили один глаз. Затем его судил военно-полевой суд. Пчелинцев считал, что как несовершеннолетнего его приговорят лишь к каторжным работам, поэтому взял всю вину на себя. Однако его приговорили к смертной казни.
Пчелинцева повесили в Арбековском лесу под Пензой 5 ноября 1907 года. Поднимаясь на эшафот, он кричал: «Долой самодержавие! Да здравствует революция! Будьте вы прокляты, палачи!»
Он родился в селе Ростовка Нижнеломовского уезда Пензенской губернии в 1890 году. Учился во 2-й Пензенской гимназии. Будучи учащимся пятого класса, в 1905 году вступил в Пензенскую группу анархистов-коммунистов. К 1906 году оставил учёбу, став пропагандистом и боевиком. Участвовал в экспроприациях винных лавок, почтовых отделений и магазинов в Пензе и Пензенской губернии, а также в убийстве начальника Пензенского депо Сафаревича.
Был арестован во время экспроприации около 12 сентября 1906 года вместе с двумя товарищами, застрелившими жандармского унтер-офицера. При аресте его сильно избили и выбили один глаз. Затем его судил военно-полевой суд. Пчелинцев считал, что как несовершеннолетнего его приговорят лишь к каторжным работам, поэтому взял всю вину на себя. Однако его приговорили к смертной казни.
Пчелинцева повесили в Арбековском лесу под Пензой 5 ноября 1907 года. Поднимаясь на эшафот, он кричал: «Долой самодержавие! Да здравствует революция! Будьте вы прокляты, палачи!»
🔥1