«Но, дорогая, плача по страданиям народа, не теряй надежды на их конец, на светлое будущее, которое несомненно настанет. Может быть, мы до него и не доживём, но не всё ли равно?
Разве плохо, если из наших маленьких страданий расцветут, как цветы на могиле, яркие, пышные цветы всеобщего счастья, мира и успокоения? Разве не радостно будет, когда к нашим могилам будут приходить счастливые, весёлые дети народа и станут любоваться на роскошные цветы, распустившиеся на наших могилах?
Нам будет так радостно в наших могилах от сознания, что дети народа больше не страдают, что они могут мирно наслаждаться ласками матери, могут мирно, честно и радостно работать для всеобщего счастья... Ах, как радостно будет нам отдыхать в могилах с мыслью, что мы за них, за детей народа, страдали».
— Из письма Е. С. Созонова к матери, 17 сентября 1906 г.

Григорий Нестроев — об Екатерине Измайлович

«Екатерина Измайлович — дочь генерала. Впервые я увидел её на съезде работников Северо-Западной области в середине 1905 года в Смоленске. Она задумчиво сидела под дубом и не вмешивалась в разговор. Высокая, тонкая, с большими чёрными глазами, овальным и бледным лицом, она производила впечатление человека дела. Лишь впоследствии, когда я познакомился с ней поближе, я узнал всю красоту её души, всю преданность революции, при воспоминании о которой её речь становилась живой и остроумной. Лишь впоследствии я узнал, что она во всякое время готова была отдать свою жизнь в борьбе против тиранов.

Она ушла из родительского дома, из той среды, где росла и воспитывалась, и примкнула к тем, кто вёл неустанную борьбу против гнёта и произвола. В Петербурге она получила своё революционное крещение, была там дважды арестована и выслана в Минск. Здесь она жила в то время, когда её отец командовал на войне целой дивизией. В роскошных комнатах отца она устраивала рабочие собрания, на которых звучали её страстные речи о борьбе, революции, эксплуатации и социализме. Она приобрела доверие и уважение рабочих. Её искренность покоряла всех, кто с ней сталкивался.

Во время расстрела Курловым митинга у железнодорожного вокзала Катя подбирала раненых. Это так подействовало на неё, что потом она говорила: „Мне стыдно смотреть в глаза евреям“. Она ещё больше побледнела, лицо её стало ещё строже.

Со дня моего приезда в Минск и вплоть до ареста я часто бывал у сестёр Измайлович, где тогда находилась эсеровская «штаб-квартира». Целый день там толпились товарищи, обсуждались планы покушений на полицмейстера Норова и губернатора Курлова, стояли громадные корзины с литературой, здесь же готовились бомбы для предстоящих покушений.

Когда разразилась декабрьская забастовка, Катя целиком ушла в работу — бегала в типографию, приносила прокламации, переносила бомбы, приготовленные в лаборатории для взрыва поста на углу Губернаторской и Заваринской улиц, исполняла роль патрульного в день предполагавшегося покушения на Норова — 14 декабря. В ночь на 15-е она была арестована.

В тюрьме всё время оставалась в боевом настроении. С ненавистью говорила о тюремщиках. Как-то начальник тюрьмы сделал ей замечание за игнорирование тюремных правил. Посмотрев на него через плечо, она ответила: „За грубость в первый раз дарю вас своим презрением“.

Скоро женщин перевели в другую тюрьму, откуда она была освобождена Борисом Мищенко-Вноровским — тем самым, который бросил бомбу в Дубасова накануне созыва Первой Государственной думы. Десять дней она просидела в совершенно холодной квартире, ожидая момента, когда можно будет покинуть город. На санях её повезли студент и элегантно одетый офицер к одной из железнодорожных станций близ Минска. Трудно было узнать Катю — выдавали её лишь всё те же сверкающие глаза.

Сразу после побега она отправилась в Севастополь и стреляла в Чухнина — начальника флота Черноморской эскадры. Раненный четырьмя пулями, он приказал расстрелять её без суда на чёрном дворе. Её изуродованный труп накрыли рогожей.

„Стреляйте, я своё дело сделала“ — таковы были последние слова незабвенной Екатерины Измайлович».

«Егор является типичнейшим сыном своей родины и народа, лучшим его выявлением. Русский народ в тисках беспощадной действительности, пока не догадался о путях революции или, быть может, не вполне удовлетворяясь ими, искал освобождения в мысли и в быте целых двух с половиной — трех столетий. Сектантство, раскольничество, атеистическое беспоповство и нетовство — это долгое страдное и великое хождение по мукам души народной. И оно выковало крепость и силу духовную правдоискателям в жизни личной и общественной и революционерам-преемникам этих правдоискателей. Выковало стойкость и непреклонность и отречение от другой исконной русской стихии — смирения.
«Мама, молись за тех, кто борется, молись, чтобы — сильна и метка — была рука их».
…«Не плачь о них, они сами идут на смерть, чтоб другим дать свободу жить. Плачь по народе, по его великим безмерным страданиям, по его беспомощности, бессилии восстать и стряхнуть с себя палачей. Нет у народа сил постоять за себя… Еще требуются иные, кто б защитил его!…»
От сгорания живьем в деревянном срубе при отстаивании своей веры и спасения от соблазна, от стояния на стопе и пустынножительства в лесах и пещерах народная энергия пришла через своих носителей и представителей к героической борьбе за други своя».

«Было бы смешно заботиться мне о сохранении жизни теперь, когда я так счастлив своим концом. Я отказался от помилования, и вы знаете почему. Не потому, конечно, что я расточил все свои силы телесные и душевные — напротив, я сберёг всё, что мне дала жизнь, ради моего конечного торжества в смерти.

Я всегда чувствовал, что обречён с малых лет, и мне ничего не жаль из моей личной жизни. Я не могу принять помилования, потому что мои личные убеждения не позволяют мне этого.

И вы должны принять моё решение с тем твёрдым мужеством, какое только может проявить любящее сердце. Не плачьте обо мне — будьте счастливы, всё равно как если бы я был с вами неразлучен, потому что действительно я всегда буду с вами неразлучен».

Сильное и страшное письмо. В нём — весь Каляев: фанатичная убеждённость, готовность к самопожертвованию и почти религиозное отношение к революции и смерти.

«Если манчестерство оперировало с «экономическим человеком», а марксизм — с тем же «экономическим человеком», но не индивидуальным, а классовым, то революционное народничество оперирует с «новой психологической личностью», но не уединенной, оторванной от себе подобных, а с личностью общественной, мыслящей и действующей в определенной обстановке, при определенных методе и форме производства, политических институтов, социальной борьбе, идейном, накопленном столетиями, богатстве страны.

Действия эти управляются человеческими потребностями и влечениями, по отношению к сознанию человека группирующимися по схеме П. Лаврова. Но деятельности человека по пути осуществления всех этих потребностей и влечений положен предел в материальных условиях среды и «имманентных законах самого экономического развития», в стихийном стремлении общества «подчинить себе свои части, обратить их в служебное состояние для вящей полноты своего существования».

Естественна, следовательно, борьба человека против всех этих порабощающих его личность тенденций, в целях сведения их к минимуму, но при условии сохранения гармонического целого. Во весь свой рост встает, таким образом, вопрос о формах этого целого, формах, при которых наиболее полно удовлетворялись бы эти потребности.

И так как «общество и цивилизация сами по себе цены не имеют, если не служат удовлетворению потребности личности», то встает вопрос о формах общежития, способных к быстрому и безболезненному изменению, к прогрессу, как только наступает несоответствие этих форм потребности личности, прежде всего потребности в свободе и развитии.

Отсюда и задача революционного народничества — не растворение личности в коллективе и не разложение общества на изолированные «я», а создание таких общественных форм, при которых свобода личности и общественная солидарность перестанут быть враждебны друг другу.»

«Мы никогда не соприкасаемся с “вещью в себе”, с каким-то миром вне сознания. Мир всегда дан человеку через переживание, через восприятие, через сознание.

Говорить о какой-то общеобязательной истине, одинаковой для всех времён и существующей вне человека, — значит создавать нового идола, перед которым снова должны преклониться живые люди».

— Александр Шрейдер, «Очерки философии народничества»

«Вот уже третий месяц я живу в непрерывном общении с трудящимися, от имени которых вы совершали свои преступления и которым вы бесконечно чужды и враждебны. Я вижу вашу работу как в общих чертах, так и в деталях. Я убедилась в том, что вы систематически толкаете массы в объятия колчаковской и правэсеровской реакции и что спасти революцию может лишь уничтожение вашей диктатуры и передача власти в руки Советов, свободно избранных трудящимися. Ненавистью к вам залита сейчас уже вся Украина: там тёмное сознание народа отождествило вас с евреями, и за ваши чудовищные дела, за неистовства ваших чрезвычайных комиссий расплачивается ни в чём не повинное еврейское население. Вы враждебны революции, истинному массовому творчеству новых форм жизни не менее, чем Колчак и меньшевики, не менее, чем Клемансо и Вильсон».

«Сущность дела заключается в различии программ П. Л.С-Р. и Р.К.П. Партия левых эсеров стоит за власть Советов Крестьян и Рабочих; партия коммунистов за диктатуру своей партии. П. Л.С-Р. стоит за братский тесный союз трудового крестьянства и пролетариата; партия коммунистов — за диктатуру верхушек пролетариата над трудовым крестьянством и остальной массой пролетариата. П. Л.С-Р. стоит за социализацию земли, фабрик и заводов. Партия коммунистов за государственный капитализм, называющийся национализацией земли, фабрик и заводов. И т. д.».

«Из каторги и тюрем через германский эшафот и кровавые застенки гетмана Скоропадского, несла она красное знамя Социалистической революции, знамя труда и, сидя теперь в коммунистической тюрьме, — она продолжает служить этому красному знамени. Идя на эшафот со связанными руками и мысленно прощаясь с жизнью, Каховская думала только о революции, только о счастье рабочих и крестьян, которым она служила всю жизнь, и готовилась послужить своей смертью на эшафоте… Но смерть пощадила её, чтобы всю чашу страданий и человеческого горя она выпила до конца»