«Но, дорогая, плача по страданиям народа, не теряй надежды на их конец, на светлое будущее, которое несомненно настанет. Может быть, мы до него и не доживём, но не всё ли равно?
Разве плохо, если из наших маленьких страданий расцветут, как цветы на могиле, яркие, пышные цветы всеобщего счастья, мира и успокоения? Разве не радостно будет, когда к нашим могилам будут приходить счастливые, весёлые дети народа и станут любоваться на роскошные цветы, распустившиеся на наших могилах?
Нам будет так радостно в наших могилах от сознания, что дети народа больше не страдают, что они могут мирно наслаждаться ласками матери, могут мирно, честно и радостно работать для всеобщего счастья... Ах, как радостно будет нам отдыхать в могилах с мыслью, что мы за них, за детей народа, страдали».
— Из письма Е. С. Созонова к матери, 17 сентября 1906 г.

Григорий Нестроев — об Екатерине Измайлович

«Екатерина Измайлович — дочь генерала. Впервые я увидел её на съезде работников Северо-Западной области в середине 1905 года в Смоленске. Она задумчиво сидела под дубом и не вмешивалась в разговор. Высокая, тонкая, с большими чёрными глазами, овальным и бледным лицом, она производила впечатление человека дела. Лишь впоследствии, когда я познакомился с ней поближе, я узнал всю красоту её души, всю преданность революции, при воспоминании о которой её речь становилась живой и остроумной. Лишь впоследствии я узнал, что она во всякое время готова была отдать свою жизнь в борьбе против тиранов.

Она ушла из родительского дома, из той среды, где росла и воспитывалась, и примкнула к тем, кто вёл неустанную борьбу против гнёта и произвола. В Петербурге она получила своё революционное крещение, была там дважды арестована и выслана в Минск. Здесь она жила в то время, когда её отец командовал на войне целой дивизией. В роскошных комнатах отца она устраивала рабочие собрания, на которых звучали её страстные речи о борьбе, революции, эксплуатации и социализме. Она приобрела доверие и уважение рабочих. Её искренность покоряла всех, кто с ней сталкивался.

Во время расстрела Курловым митинга у железнодорожного вокзала Катя подбирала раненых. Это так подействовало на неё, что потом она говорила: „Мне стыдно смотреть в глаза евреям“. Она ещё больше побледнела, лицо её стало ещё строже.

Со дня моего приезда в Минск и вплоть до ареста я часто бывал у сестёр Измайлович, где тогда находилась эсеровская «штаб-квартира». Целый день там толпились товарищи, обсуждались планы покушений на полицмейстера Норова и губернатора Курлова, стояли громадные корзины с литературой, здесь же готовились бомбы для предстоящих покушений.

Когда разразилась декабрьская забастовка, Катя целиком ушла в работу — бегала в типографию, приносила прокламации, переносила бомбы, приготовленные в лаборатории для взрыва поста на углу Губернаторской и Заваринской улиц, исполняла роль патрульного в день предполагавшегося покушения на Норова — 14 декабря. В ночь на 15-е она была арестована.

В тюрьме всё время оставалась в боевом настроении. С ненавистью говорила о тюремщиках. Как-то начальник тюрьмы сделал ей замечание за игнорирование тюремных правил. Посмотрев на него через плечо, она ответила: „За грубость в первый раз дарю вас своим презрением“.

Скоро женщин перевели в другую тюрьму, откуда она была освобождена Борисом Мищенко-Вноровским — тем самым, который бросил бомбу в Дубасова накануне созыва Первой Государственной думы. Десять дней она просидела в совершенно холодной квартире, ожидая момента, когда можно будет покинуть город. На санях её повезли студент и элегантно одетый офицер к одной из железнодорожных станций близ Минска. Трудно было узнать Катю — выдавали её лишь всё те же сверкающие глаза.

Сразу после побега она отправилась в Севастополь и стреляла в Чухнина — начальника флота Черноморской эскадры. Раненный четырьмя пулями, он приказал расстрелять её без суда на чёрном дворе. Её изуродованный труп накрыли рогожей.

„Стреляйте, я своё дело сделала“ — таковы были последние слова незабвенной Екатерины Измайлович».

«Егор является типичнейшим сыном своей родины и народа, лучшим его выявлением. Русский народ в тисках беспощадной действительности, пока не догадался о путях революции или, быть может, не вполне удовлетворяясь ими, искал освобождения в мысли и в быте целых двух с половиной — трех столетий. Сектантство, раскольничество, атеистическое беспоповство и нетовство — это долгое страдное и великое хождение по мукам души народной. И оно выковало крепость и силу духовную правдоискателям в жизни личной и общественной и революционерам-преемникам этих правдоискателей. Выковало стойкость и непреклонность и отречение от другой исконной русской стихии — смирения.
«Мама, молись за тех, кто борется, молись, чтобы — сильна и метка — была рука их».
…«Не плачь о них, они сами идут на смерть, чтоб другим дать свободу жить. Плачь по народе, по его великим безмерным страданиям, по его беспомощности, бессилии восстать и стряхнуть с себя палачей. Нет у народа сил постоять за себя… Еще требуются иные, кто б защитил его!…»
От сгорания живьем в деревянном срубе при отстаивании своей веры и спасения от соблазна, от стояния на стопе и пустынножительства в лесах и пещерах народная энергия пришла через своих носителей и представителей к героической борьбе за други своя».