В капиталистических странах организованный труд сам по себе не становится прямым двигателем переворота. И дело тут не только в «слабости» рабочих, как любят говорить сверху, а в том, как устроена сама система. Господство политической демократии постепенно размывает революционную психологию: борьба уводится в легальные рамки, в переговоры, в бесконечные компромиссы. Вместо того чтобы ставить вопрос о коренном переустройстве общества, рабочее движение всё чаще оказывается занятым ближайшими интересами — зарплатами, условиями труда, социальными гарантиями.
Это не мелочи, конечно. Но именно здесь и происходит подмена: энергия и воля масс не исчезают, а перенаправляются в безопасное для системы русло. Людей приучают мыслить в пределах дозволенного, в логике «улучшить, но не менять». В итоге даже растущая сила труда остаётся в этих рамках — она становится силой нереволюционной, встроенной в существующий порядок.
Отсюда простой, но неприятный вывод: рассчитывать на социальный переворот через механизмы политической демократии — иллюзия. Такая демократия не разрушает систему, а, наоборот, стабилизирует её, превращая борьбу в постепенность и соглашательство. И пока движение остаётся в этих границах, оно не выходит за пределы того, что капитализм готов переварить.
Это не мелочи, конечно. Но именно здесь и происходит подмена: энергия и воля масс не исчезают, а перенаправляются в безопасное для системы русло. Людей приучают мыслить в пределах дозволенного, в логике «улучшить, но не менять». В итоге даже растущая сила труда остаётся в этих рамках — она становится силой нереволюционной, встроенной в существующий порядок.
Отсюда простой, но неприятный вывод: рассчитывать на социальный переворот через механизмы политической демократии — иллюзия. Такая демократия не разрушает систему, а, наоборот, стабилизирует её, превращая борьбу в постепенность и соглашательство. И пока движение остаётся в этих границах, оно не выходит за пределы того, что капитализм готов переварить.
Собственно, если говорить о партийных формах организации пролетариата, то антиавторитарный социализм сам по себе их не отрицает. Вопрос ведь не в названии и не в форме как таковой, а в том, какую роль такая организация играет. Тот же Махно вместе с Петром Аршиновым допускали необходимость рабочей партии анархистов — но не как органа власти, не как структуры, которая должна встать над трудящимися, а как объединения единомышленников для координации борьбы и продвижения общих идей.
И здесь как раз проходит принципиальная граница. Почему вообще считается, что партия обязательно должна стремиться к власти? Кто сказал, что союз людей, объединённых одной идеологией и одной целью, непременно должен превращаться во властническую организацию? Это уже логика не освобождения, а подмены: сначала партия якобы действует от имени класса, а потом начинает говорить и решать вместо него.
Если партия — это не более чем союз людей, объединённых общими убеждениями и целью претворить их в жизнь, то её задача не в том, чтобы властвовать, а в том, чтобы помогать самоорганизации масс. Не командовать, не подменять, не строить новую иерархию, а быть лишь инструментом борьбы, который остаётся подчинённым самому движению трудящихся.
Проблема начинается там, где партия перестаёт быть средством и начинает видеть себя будущей властью. В этот момент она уже делает шаг от освобождения к новому господству. И тогда вместо уничтожения власти над трудом мы получаем всего лишь новую управляющую касту— нередко с красными знамёнами и революционной фразеологией, но всё с той же сутью начальства.
И здесь как раз проходит принципиальная граница. Почему вообще считается, что партия обязательно должна стремиться к власти? Кто сказал, что союз людей, объединённых одной идеологией и одной целью, непременно должен превращаться во властническую организацию? Это уже логика не освобождения, а подмены: сначала партия якобы действует от имени класса, а потом начинает говорить и решать вместо него.
Если партия — это не более чем союз людей, объединённых общими убеждениями и целью претворить их в жизнь, то её задача не в том, чтобы властвовать, а в том, чтобы помогать самоорганизации масс. Не командовать, не подменять, не строить новую иерархию, а быть лишь инструментом борьбы, который остаётся подчинённым самому движению трудящихся.
Проблема начинается там, где партия перестаёт быть средством и начинает видеть себя будущей властью. В этот момент она уже делает шаг от освобождения к новому господству. И тогда вместо уничтожения власти над трудом мы получаем всего лишь новую управляющую касту— нередко с красными знамёнами и революционной фразеологией, но всё с той же сутью начальства.
Российская революция выдвинула новую форму классовой организации рабочих и трудовых крестьян вокруг их непосредственного представительства — Советов. Свободно избранные Советы и съезды Советов должны были быть прямым выражением воли и настроений трудовых масс.
И вот, глядя на этот уже пройденный опыт, всё больше убеждаюсь: власть Советов, то есть власть самого класса, и власть партии — вещи несовместимые. Для диктатуры партии неизбежно требуются уже «партийные» Советы, исполняющие волю центра. Не случайно уже с первой половины 1918 года начинаются репрессии против тех Советов, которые отклонялись вправо или влево от линии правящей партии.
Из левых был разогнан Самарский губернский исполнительный комитет Советов, который, согласно воле избравшего его съезда, разработал план социализации торгового аппарата, вооружения трудовых масс и подчинения деятельности комиссаров революционной законности — в то время, когда сама партия в вопросах торговли ещё придерживалась минималистской линии.
Та же участь постигла и Кронштадтский Совет — ту самую «душу Октября». На Всероссийском съезде Советов были арестованы сотни членов фракции левых эсеров — за покушение на Мирбаха и выступления, к которым сама фракция не была причастна.
Дальше — больше. Репрессии начинают распространяться уже на самих избирателей и кандидатов: нежелательных просто арестовывают. Все другие партии и группы, кроме коммунистической, лишаются возможности агитации. Фактически остаётся один выбор — «выбирайте коммунистов», причём ради этого в ход идут любые средства.
И в итоге Советы начинают выражать уже не волю трудовых масс, а волю партийного центра, причём ещё и искажённую на местах. И вот тут, если честно, трудно отделаться от ощущения, что перед нами не случайное искажение, а вполне закономерный результат выбранного пути.
И вот, глядя на этот уже пройденный опыт, всё больше убеждаюсь: власть Советов, то есть власть самого класса, и власть партии — вещи несовместимые. Для диктатуры партии неизбежно требуются уже «партийные» Советы, исполняющие волю центра. Не случайно уже с первой половины 1918 года начинаются репрессии против тех Советов, которые отклонялись вправо или влево от линии правящей партии.
Из левых был разогнан Самарский губернский исполнительный комитет Советов, который, согласно воле избравшего его съезда, разработал план социализации торгового аппарата, вооружения трудовых масс и подчинения деятельности комиссаров революционной законности — в то время, когда сама партия в вопросах торговли ещё придерживалась минималистской линии.
Та же участь постигла и Кронштадтский Совет — ту самую «душу Октября». На Всероссийском съезде Советов были арестованы сотни членов фракции левых эсеров — за покушение на Мирбаха и выступления, к которым сама фракция не была причастна.
Дальше — больше. Репрессии начинают распространяться уже на самих избирателей и кандидатов: нежелательных просто арестовывают. Все другие партии и группы, кроме коммунистической, лишаются возможности агитации. Фактически остаётся один выбор — «выбирайте коммунистов», причём ради этого в ход идут любые средства.
И в итоге Советы начинают выражать уже не волю трудовых масс, а волю партийного центра, причём ещё и искажённую на местах. И вот тут, если честно, трудно отделаться от ощущения, что перед нами не случайное искажение, а вполне закономерный результат выбранного пути.
Михаил Бакунин в своей работе «Государственность и анархия» дал исчерпывающее описание русской коррупции и бюрократии:
«Русская государственная служба дает результаты столь же неприятные и некрасивые, а по форме нередко еще более дикие и с этим вместе пустые. Возьмем пример: положим, что в одно и то же время в Германии и в России правительства назначили одну и ту же сумму, положим, миллион, на совершение какого-нибудь дела, хоть на постройку нового судна. Что же, вы думаете, в Германии украдут? Украдут, быть может, сто тысяч, положим, двести тысяч, зато уж восемьсот тысяч прямо пойдут на дело, которое совершится с тою аккуратностью и с тем знанием, которым отличаются немцы. Ну, а в России? В России прежде всего половину раскрадут, четверть пропадет вследствие нерадения и невежества, так что много-много, если на остальную четверть состряпают что-нибудь гнилое, годящееся напоказ, но для дела негодное»
«Русская государственная служба дает результаты столь же неприятные и некрасивые, а по форме нередко еще более дикие и с этим вместе пустые. Возьмем пример: положим, что в одно и то же время в Германии и в России правительства назначили одну и ту же сумму, положим, миллион, на совершение какого-нибудь дела, хоть на постройку нового судна. Что же, вы думаете, в Германии украдут? Украдут, быть может, сто тысяч, положим, двести тысяч, зато уж восемьсот тысяч прямо пойдут на дело, которое совершится с тою аккуратностью и с тем знанием, которым отличаются немцы. Ну, а в России? В России прежде всего половину раскрадут, четверть пропадет вследствие нерадения и невежества, так что много-много, если на остальную четверть состряпают что-нибудь гнилое, годящееся напоказ, но для дела негодное»
Обращение Центрального Бюро Объединения партии левых социалистов-революционеров и Союза с.-р.-максималистов
Не будет никто спорить против того, что победа Октябрьской революции в России явилась следствием борьбы, которую вели против буржуазии, меньшевиков и эсеров все партии и организации социального переворота — большевики, левые с.-р., с.-р.-максималисты, анархисты и синдикалисты. Не будь такого единения, такого согласия, большевики оказались бы изолированными, на второй же день после победы лишёнными поддержки громадной части крестьянства, которое под руководством партии левых эсеров на Всероссийском крестьянском съезде в ноябре поддержало октябрьский переворот, большей части революционных рабочих, находившихся под непосредственным руководством всех вышеупомянутых четырёх организаций, большей части революционно-социалистической интеллигенции, беззаветно отдавшейся делу торжества трудовой революции, Трудовой Республики.
Не надо забывать, что в ноябре разногласия по вопросу о формировании социалистического правительства привели к расколу ЦК большевиков, из которого вышли Зиновьев, Рыков, Каменев, Ногин, Милютин, а из Совета Народных Комиссаров — Рязанов, Дербышев, Шляпников, Луначарский, Теодорович и те же Милютин, Рыков и Ногин. И только раскол крестьянского съезда, левая часть которого под председательством левой эсерки М. А. Спиридоновой решительно двинулась на поддержку Смольного, дал возможность Ленину победить сторонников коалиционного социалистического правительства из меньшевиков, эсеров и большевиков.
С тех пор, как большевики забыли, что благодаря единому в России фронту партия, стремящаяся к власти, могла её захватить и укрепиться, революция пошла на убыль и в России, и в других странах мира. Эта забывчивость объясняется взглядом коммунистов, будто социалистическая революция победит только при проведении в жизнь программы их партии, а не той программы, которая была провозглашена Октябрьской революцией — социализации земли, промышленности, социализации власти в форме подлинно трудовых, свободно избранных Советов, власти, отказавшейся от насилия над трудовыми массами и от смертной казни.
А для замены одной программы другой необходимо было установить диктатуру партии, а не Советов. Установить такую диктатуру при наличии сильных левосоциалистических организаций в стране было невозможно. Необходимо было их разложить, убить морально, политически и организационно.
Всем известно, как велась эта борьба с левосоциалистическими партиями в России. Сначала под предлогом борьбы с бандитизмом были разгромлены анархические организации, потом, в связи с убийством Мирбаха, была разгромлена партия левых социалистов-революционеров и, наконец, по обвинению в антисоветской деятельности, уничтожен Союз с.-р.-максималистов.
А в итоге диктатура партии коммунистов (большевиков) к 7-й годовщине Октября вернула Россию политически к мрачным временам царизма, не признавшего, как и большевики, тех элементарных прав, которые существуют и в буржуазных странах и которыми в большей или меньшей степени пользуются и коммунистические партии; экономически — к своеобразному строю частно-государственного капитализма со всеми его отрицательными и разрушительными сторонами — ужасающей безработицей в городах, ростом деревенской бедноты параллельно с ростом кулачества в деревнях, усилением эксплуатации пролетариата и налогового обложения крестьянства, понижением заработной платы и даже нарушением 8-часового рабочего дня.
Не будет никто спорить против того, что победа Октябрьской революции в России явилась следствием борьбы, которую вели против буржуазии, меньшевиков и эсеров все партии и организации социального переворота — большевики, левые с.-р., с.-р.-максималисты, анархисты и синдикалисты. Не будь такого единения, такого согласия, большевики оказались бы изолированными, на второй же день после победы лишёнными поддержки громадной части крестьянства, которое под руководством партии левых эсеров на Всероссийском крестьянском съезде в ноябре поддержало октябрьский переворот, большей части революционных рабочих, находившихся под непосредственным руководством всех вышеупомянутых четырёх организаций, большей части революционно-социалистической интеллигенции, беззаветно отдавшейся делу торжества трудовой революции, Трудовой Республики.
Не надо забывать, что в ноябре разногласия по вопросу о формировании социалистического правительства привели к расколу ЦК большевиков, из которого вышли Зиновьев, Рыков, Каменев, Ногин, Милютин, а из Совета Народных Комиссаров — Рязанов, Дербышев, Шляпников, Луначарский, Теодорович и те же Милютин, Рыков и Ногин. И только раскол крестьянского съезда, левая часть которого под председательством левой эсерки М. А. Спиридоновой решительно двинулась на поддержку Смольного, дал возможность Ленину победить сторонников коалиционного социалистического правительства из меньшевиков, эсеров и большевиков.
С тех пор, как большевики забыли, что благодаря единому в России фронту партия, стремящаяся к власти, могла её захватить и укрепиться, революция пошла на убыль и в России, и в других странах мира. Эта забывчивость объясняется взглядом коммунистов, будто социалистическая революция победит только при проведении в жизнь программы их партии, а не той программы, которая была провозглашена Октябрьской революцией — социализации земли, промышленности, социализации власти в форме подлинно трудовых, свободно избранных Советов, власти, отказавшейся от насилия над трудовыми массами и от смертной казни.
А для замены одной программы другой необходимо было установить диктатуру партии, а не Советов. Установить такую диктатуру при наличии сильных левосоциалистических организаций в стране было невозможно. Необходимо было их разложить, убить морально, политически и организационно.
Всем известно, как велась эта борьба с левосоциалистическими партиями в России. Сначала под предлогом борьбы с бандитизмом были разгромлены анархические организации, потом, в связи с убийством Мирбаха, была разгромлена партия левых социалистов-революционеров и, наконец, по обвинению в антисоветской деятельности, уничтожен Союз с.-р.-максималистов.
А в итоге диктатура партии коммунистов (большевиков) к 7-й годовщине Октября вернула Россию политически к мрачным временам царизма, не признавшего, как и большевики, тех элементарных прав, которые существуют и в буржуазных странах и которыми в большей или меньшей степени пользуются и коммунистические партии; экономически — к своеобразному строю частно-государственного капитализма со всеми его отрицательными и разрушительными сторонами — ужасающей безработицей в городах, ростом деревенской бедноты параллельно с ростом кулачества в деревнях, усилением эксплуатации пролетариата и налогового обложения крестьянства, понижением заработной платы и даже нарушением 8-часового рабочего дня.
Первомай — хороший день, чтобы вспомнить простую вещь: трудящиеся держат на себе весь этот мир, но слишком редко распоряжаются собственной жизнью. Работают одни, решают другие; создают одни, присваивают другие; устают одни, а отчёты о великих успехах пишут другие.
Не случайно этот день вырос из борьбы рабочих Чикаго за восьмичасовой рабочий день. Люди тогда требовали не невозможного, а самого простого: чтобы жизнь не сводилась к бесконечной работе на хозяина.
Первомай напоминает нам: никто не освободит трудящихся вместо них самих. Ни партия, ни государство, ни чиновник, ни очередной «отец народов». Освобождение труда может быть только делом самого труда.
Так что в этот день стоит сказать просто: меньше поклонов памятникам — больше живой солидарности. Меньше начальников — больше самоорганизации. Меньше казённого «социализма» — больше подлинной власти трудящихся.
С Первомаем, товарищи. За свободу, равенство и Трудовую республику Советов.
Не случайно этот день вырос из борьбы рабочих Чикаго за восьмичасовой рабочий день. Люди тогда требовали не невозможного, а самого простого: чтобы жизнь не сводилась к бесконечной работе на хозяина.
Первомай напоминает нам: никто не освободит трудящихся вместо них самих. Ни партия, ни государство, ни чиновник, ни очередной «отец народов». Освобождение труда может быть только делом самого труда.
Так что в этот день стоит сказать просто: меньше поклонов памятникам — больше живой солидарности. Меньше начальников — больше самоорганизации. Меньше казённого «социализма» — больше подлинной власти трудящихся.
С Первомаем, товарищи. За свободу, равенство и Трудовую республику Советов.
Чикагские мученики — анархисты, рабочие агитаторы и организаторы борьбы за восьмичасовой рабочий день.
Их имена: Август Шпис, Альберт Парсонс, Адольф Фишер, Георг Энгель, Луис Лингг, Михаэль Шваб, Самуэль Филден и Оскар Нибе.
После событий на Хеймаркетской площади в Чикаго 4 мая 1886 года их сделали виновниками взрыва, хотя настоящий метатель бомбы так и не был установлен. Суд превратился в политическую расправу: судили не столько поступки, сколько убеждения, не столько факты, сколько само рабочее и анархистское движение.
Четверых — Шписа, Парсонса, Фишера и Энгеля — повесили. Лингг погиб в тюрьме накануне казни. Шваб, Филден и Нибе позже были помилованы, когда стало уже слишком очевидно, что дело было сшито страхом буржуазного общества перед организованными рабочими.
Их хотели сделать предупреждением для всех, кто осмелится поднять голову против капитала, полиции и государства. Но вышло иначе: виселица не уничтожила их дело, а превратила их имена в символ международной рабочей солидарности.
Их имена: Август Шпис, Альберт Парсонс, Адольф Фишер, Георг Энгель, Луис Лингг, Михаэль Шваб, Самуэль Филден и Оскар Нибе.
После событий на Хеймаркетской площади в Чикаго 4 мая 1886 года их сделали виновниками взрыва, хотя настоящий метатель бомбы так и не был установлен. Суд превратился в политическую расправу: судили не столько поступки, сколько убеждения, не столько факты, сколько само рабочее и анархистское движение.
Четверых — Шписа, Парсонса, Фишера и Энгеля — повесили. Лингг погиб в тюрьме накануне казни. Шваб, Филден и Нибе позже были помилованы, когда стало уже слишком очевидно, что дело было сшито страхом буржуазного общества перед организованными рабочими.
Их хотели сделать предупреждением для всех, кто осмелится поднять голову против капитала, полиции и государства. Но вышло иначе: виселица не уничтожила их дело, а превратила их имена в символ международной рабочей солидарности.
Какая гадость. И ведь кому-то же такое заходит — просто какое-то политическое извращение: под видом революционной мудрости нам продают откровенную теорию престолонаследия.
Главный вопрос революции, оказывается, не в том, чтобы трудящиеся сами взяли в свои руки производство, власть и управление обществом. Не в том, чтобы уничтожить эксплуатацию, бюрократию и отчуждённую власть над людьми. Не в том, чтобы Советы, рабочие организации и крестьянские общины стали реальными органами самоуправления. Нет, всё куда проще: главное, чтобы великий вождь вовремя подобрал себе правильного преемника. 😂😂😂
Главный вопрос революции, оказывается, не в том, чтобы трудящиеся сами взяли в свои руки производство, власть и управление обществом. Не в том, чтобы уничтожить эксплуатацию, бюрократию и отчуждённую власть над людьми. Не в том, чтобы Советы, рабочие организации и крестьянские общины стали реальными органами самоуправления. Нет, всё куда проще: главное, чтобы великий вождь вовремя подобрал себе правильного преемника. 😂😂😂
9 мая 1918 года отрядом Красной гвардии был открыт огонь по безоружным женщинам, детям и рабочим Ижорского завода в Колпино, протестовавших против отсутствия хлеба в продуктовых лавках. Один рабочий был убит, несколько ранено. В Колпино было введено военное положение. Попытки работников Ижорского завода переизбрать Колпинский Совет, ответственный за отсутствие продовольствия и террор против рабочих, также были пресечены Красной гвардией. События в Колпино стали первым случаем вооруженного террора большевистской «диктатуры пролетариата» против самих пролетариев и их семей. (Источник: Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Октябрь 1917 - 1929. Экономические конфликты и политический протест. Сборник документов. СПБ: Русско-балтийский информационный центр, 1998)
Два Браунинга
9 мая 1918 года отрядом Красной гвардии был открыт огонь по безоружным женщинам, детям и рабочим Ижорского завода в Колпино, протестовавших против отсутствия хлеба в продуктовых лавках. Один рабочий был убит, несколько ранено. В Колпино было введено военное…
Как пауки в банке: сначала вместе залезли на эту самую власть под лозунгами освобождения трудящихся, а потом начали друг другу горло перегрызать уже за право единолично распоряжаться этой властью. И вся великая «революционная принципиальность» очень быстро свелась к старой как мир логике: кто контролирует аппарат, тот и решает, кто теперь «сознательный пролетарий», а кто — враг, уклонист, предатель и агент кого угодно. Хе-хе.
Портреты революционерок
Григорий Нестроев — об Ирине Каховской:
«Не производит ли она на вас впечатления святой? — спрашивала меня не раз знакомая с.-д. меньшевичка. — Какая вера! Какая преданность! Знаете, у неё очень часто нет денег на поездки за Шлиссельбургскую заставу к рабочим, и она идёт чуть ли не десять вёрст пешком с Петербургской стороны. Только первые христиане так веровали да, пожалуй, первые русские социалисты. Теперь что-то мало таких, которые бы пешком ходили. Посмотрите на её лицо: бледное, спокойное, дышит глубокой верой в торжество социализма…
И эти слова были верны. <…> За её простоту, за её искренность, за её глубокую веру в торжество рабочей революции, которая передавалась её слушателям, к ней относились с глубоким уважением и ценили её как лучшего друга. <…>»
Григорий Нестроев — об Ирине Каховской:
«Не производит ли она на вас впечатления святой? — спрашивала меня не раз знакомая с.-д. меньшевичка. — Какая вера! Какая преданность! Знаете, у неё очень часто нет денег на поездки за Шлиссельбургскую заставу к рабочим, и она идёт чуть ли не десять вёрст пешком с Петербургской стороны. Только первые христиане так веровали да, пожалуй, первые русские социалисты. Теперь что-то мало таких, которые бы пешком ходили. Посмотрите на её лицо: бледное, спокойное, дышит глубокой верой в торжество социализма…
И эти слова были верны. <…> За её простоту, за её искренность, за её глубокую веру в торжество рабочей революции, которая передавалась её слушателям, к ней относились с глубоким уважением и ценили её как лучшего друга. <…>»
«Но, дорогая, плача по страданиям народа, не теряй надежды на их конец, на светлое будущее, которое несомненно настанет. Может быть, мы до него и не доживём, но не всё ли равно?
Разве плохо, если из наших маленьких страданий расцветут, как цветы на могиле, яркие, пышные цветы всеобщего счастья, мира и успокоения? Разве не радостно будет, когда к нашим могилам будут приходить счастливые, весёлые дети народа и станут любоваться на роскошные цветы, распустившиеся на наших могилах?
Нам будет так радостно в наших могилах от сознания, что дети народа больше не страдают, что они могут мирно наслаждаться ласками матери, могут мирно, честно и радостно работать для всеобщего счастья... Ах, как радостно будет нам отдыхать в могилах с мыслью, что мы за них, за детей народа, страдали».
— Из письма Е. С. Созонова к матери, 17 сентября 1906 г.
Акатуйская каторжная тюрьма. Слева направо: Мария Школьник, Егор Созонов / Сазонов, Ревекка Фиалка.
Григорий Нестроев — об Екатерине Измайлович
«Екатерина Измайлович — дочь генерала. Впервые я увидел её на съезде работников Северо-Западной области в середине 1905 года в Смоленске. Она задумчиво сидела под дубом и не вмешивалась в разговор. Высокая, тонкая, с большими чёрными глазами, овальным и бледным лицом, она производила впечатление человека дела. Лишь впоследствии, когда я познакомился с ней поближе, я узнал всю красоту её души, всю преданность революции, при воспоминании о которой её речь становилась живой и остроумной. Лишь впоследствии я узнал, что она во всякое время готова была отдать свою жизнь в борьбе против тиранов.
Она ушла из родительского дома, из той среды, где росла и воспитывалась, и примкнула к тем, кто вёл неустанную борьбу против гнёта и произвола. В Петербурге она получила своё революционное крещение, была там дважды арестована и выслана в Минск. Здесь она жила в то время, когда её отец командовал на войне целой дивизией. В роскошных комнатах отца она устраивала рабочие собрания, на которых звучали её страстные речи о борьбе, революции, эксплуатации и социализме. Она приобрела доверие и уважение рабочих. Её искренность покоряла всех, кто с ней сталкивался.
Во время расстрела Курловым митинга у железнодорожного вокзала Катя подбирала раненых. Это так подействовало на неё, что потом она говорила: „Мне стыдно смотреть в глаза евреям“. Она ещё больше побледнела, лицо её стало ещё строже.
Со дня моего приезда в Минск и вплоть до ареста я часто бывал у сестёр Измайлович, где тогда находилась эсеровская «штаб-квартира». Целый день там толпились товарищи, обсуждались планы покушений на полицмейстера Норова и губернатора Курлова, стояли громадные корзины с литературой, здесь же готовились бомбы для предстоящих покушений.
Когда разразилась декабрьская забастовка, Катя целиком ушла в работу — бегала в типографию, приносила прокламации, переносила бомбы, приготовленные в лаборатории для взрыва поста на углу Губернаторской и Заваринской улиц, исполняла роль патрульного в день предполагавшегося покушения на Норова — 14 декабря. В ночь на 15-е она была арестована.
В тюрьме всё время оставалась в боевом настроении. С ненавистью говорила о тюремщиках. Как-то начальник тюрьмы сделал ей замечание за игнорирование тюремных правил. Посмотрев на него через плечо, она ответила: „За грубость в первый раз дарю вас своим презрением“.
Скоро женщин перевели в другую тюрьму, откуда она была освобождена Борисом Мищенко-Вноровским — тем самым, который бросил бомбу в Дубасова накануне созыва Первой Государственной думы. Десять дней она просидела в совершенно холодной квартире, ожидая момента, когда можно будет покинуть город. На санях её повезли студент и элегантно одетый офицер к одной из железнодорожных станций близ Минска. Трудно было узнать Катю — выдавали её лишь всё те же сверкающие глаза.
Сразу после побега она отправилась в Севастополь и стреляла в Чухнина — начальника флота Черноморской эскадры. Раненный четырьмя пулями, он приказал расстрелять её без суда на чёрном дворе. Её изуродованный труп накрыли рогожей.
„Стреляйте, я своё дело сделала“ — таковы были последние слова незабвенной Екатерины Измайлович».