Если мы присмотримся внимательно к носителям и проповедникам государственного социализма, то увидим, что каждый из них преисполнен централистических устремлений, каждый из них смотрит на себя прежде всего как на центр, управляющий и повелевающий массами. Эта психологическая черта государственного социализма и его носителей есть прямое продолжение психологии прежних, уже вымерших или вымирающих господских групп.
Вторым основным фактом нашей революции является то, что рабочие и трудовое крестьянство остаются в прежнем положении «рабочих классов» — производителей, управляемых свыше властью.
Всё теперешнее так называемое социалистическое строительство, производимое в России, весь государственный аппарат управления страной, создание новых социально-политических отношений — всё это прежде всего является не чем иным, как сооружением нового классового господства над производителями, установлением новой социалистической власти над ними. План этого строительства и этого господства в течение десятков лет разрабатывался и подготовлялся вождями социалистической демократии и до русской революции был известен под названием коллективизма.

Нестор Махно о большевизме

«За последние годы, наблюдая опыты большевизма-коммунизма, буржуазия многое для себя уяснила. Она поняла, что эта своеобразная химера "научного государственного социализма" не может обойтись ни без её средств, ни даже без неё самой. Поняла и то, что смеяться над своими питомцами ей уже не к лицу. Ведь в системе этого социализма эксплуатация и насилие над трудовым большинством не уничтожаются, а лишь получают новые названия; разгульная жизнь и разврат бездельников не упраздняются, а, напротив, только крепнут и развиваются.

И потому сама средневековая инквизиция могла бы позавидовать этим людям. Мы же, понимая природу всякой власти, говорили вождям социализма и большевизма-коммунизма: стыдно! Вы так много писали и спорили с буржуазией о её зверствах над угнетёнными, с таким жаром отстаивали чистоту своих намерений и преданность труженикам на их освободительном пути.

Но, придя к власти, вы оказались столь жалкими лакеями — в одних случаях самой буржуазии, в других — её методов — что, сами постепенно превращаясь в новую буржуазию, вызвали бы удивление и насмешку даже у неё.»

Меня всё больше убеждает мысль: стремление управлять массами сверху — через одну централизованную партию — неизбежно выхолащивает сам дух революции. Такая система опирается не на живую энергию людей, а на куда более приземлённые вещи: с одной стороны — на стремление к выгоде и привилегиям узкого круга, с другой — на страх наказания, репрессий и самой смерти.
В результате уничтожается главное — революционный энтузиазм, готовность к самоорганизации, тот самый героический порыв, без которого никакие перемены невозможны. В критический момент такая власть остаётся без реальной опоры, изолированной от тех, от чьего имени она вроде бы говорит.
Отсюда и закономерный итог: поиск компромиссов с внешними силами, вплоть до соглашений с откровенно враждебными интересами. Потому что власть, оторванная от масс, вынуждена искать поддержку где угодно — только не в самих людях.
По сути, такая модель держится не на революционных инстинктах, а на «шкурных» — на желании спокойствия, передышки, на банальной боязни риска. И именно это роднит её с правыми социалистами, сколько бы она ни прикрывалась левыми лозунгами.
Неудивительно, что при этом начинается борьба против тех, кто сохраняет подлинно левую линию — против течений, которые развивают инициативу снизу, дух сопротивления, стремление к реальному преобразованию общества. Против тех, кто не хочет менять одну форму господства на другую.
Отсюда — систематическое давление и преследование: левых эсеров, максималистов, анархистов. Всех, кто не вписывается в вертикаль и отказывается подчиняться партийной дисциплине вместо живой революционной практики.
И вот тут, как по мне, важно не просто фиксировать этот исторический опыт, а делать из него выводы. Любая попытка подменить самоорганизацию централизованным управлением рано или поздно приводит к одному и тому же — к подавлению инициативы и вырождению самой идеи освобождения.
Революция либо строится снизу, либо в итоге оборачивается своей противоположностью.

Борцы за Советскую власть и Октябрьскую революцию, революционные народники из ПЛСР и ССРМ одними из первых подвергли критике её бюрократическое перерождение. Мария Спиридонова в «Открытом письме ЦК РКП(б)» (ноябрь 1918 г.) писала:
«Октябрьская революция, в которой мы шли вместе с вами [большевиками], должна была завершиться победой, поскольку её основания и лозунги были как объективно, так и субъективно необходимы в нашей исторической действительности, и они были единодушно поддержаны трудящимися массами. Это была подлинная революция трудящихся, и Советская власть действительно рождалась в её недрах…
Но ваша [большевиков] политика объективно обернулась сплошным обманом трудящихся.
Вместо социализированной промышленности — государственный капитализм и капиталистическая государственность; принудительно-эксплуатационный характер сохраняется, с небольшой лишь разницей в распределении прибыли — и то небольшой, поскольку ваше многочисленное чиновничество в этом строе поглотит больше, чем кучка буржуазии…»

С моей точки зрения, одна из ключевых идей революционных народников — это отказ от подмены живого движения масс властью организации. Они не отрицали роли инициативного меньшинства и революционной организации как таковой, но чётко проводили границу: организация не должна становиться над пролетариатом и командовать им.

Максималист Григорий Нестроев писал о позициях ССРМ:

«Максимализму чуждо стремление управлять массами, подменять программу народного максимализма программным максимализмом своей организации, ибо для него “освобождение рабочих – дело самих рабочих” — не звук пустой, не лозунг для вовлечения масс в борьбу для захвата власти и проведения затем своей программы, а девиз самоосвобождения, который, претворяясь в жизнь, только и может привести к победе социальной революции. Наша роль сводится только к роли помощников народных, к роли агитаторов и проповедников максимализма через наши организации, должных влиять на стихийное движение народа, направлять его на путь творчества новых, справедливых форм общественной жизни, влиять на народ примером, опытом и жизнью своею, сливаясь с ним, входя в организации, созданные самим народом, работая с ним на поле, на заводе, на фабрике и в казарме, пока она существует»
(Союз эсеров–максималистов. Документы. Публицистика. 1906–1924 годы. М., 2002. С. 269–270).
Иначе говоря, максималисты исходили из того, что революционная организация должна быть не управителем, а выразителем и помощником движения. Её задача — не подчинять пролетариат через принуждение или подкуп, а влиять на него убеждением, примером и собственной практикой. Это должна быть наиболее решительная, смелая и дальновидная часть класса, которая идёт впереди и увлекает за собой, а не отделяется в слой новых начальников.
Именно поэтому лозунг «Власть Советам, а не партиям!» был для ПЛСР и ССРМ не риторикой, а принципиальной позицией в ходе революции 1917–1921 годов: власть — снизу, от самих трудящихся, а не сверху, от партийных аппаратов.

В капиталистических странах организованный труд сам по себе не становится прямым двигателем переворота. И дело тут не только в «слабости» рабочих, как любят говорить сверху, а в том, как устроена сама система. Господство политической демократии постепенно размывает революционную психологию: борьба уводится в легальные рамки, в переговоры, в бесконечные компромиссы. Вместо того чтобы ставить вопрос о коренном переустройстве общества, рабочее движение всё чаще оказывается занятым ближайшими интересами — зарплатами, условиями труда, социальными гарантиями.
Это не мелочи, конечно. Но именно здесь и происходит подмена: энергия и воля масс не исчезают, а перенаправляются в безопасное для системы русло. Людей приучают мыслить в пределах дозволенного, в логике «улучшить, но не менять». В итоге даже растущая сила труда остаётся в этих рамках — она становится силой нереволюционной, встроенной в существующий порядок.
Отсюда простой, но неприятный вывод: рассчитывать на социальный переворот через механизмы политической демократии — иллюзия. Такая демократия не разрушает систему, а, наоборот, стабилизирует её, превращая борьбу в постепенность и соглашательство. И пока движение остаётся в этих границах, оно не выходит за пределы того, что капитализм готов переварить.

Собственно, если говорить о партийных формах организации пролетариата, то антиавторитарный социализм сам по себе их не отрицает. Вопрос ведь не в названии и не в форме как таковой, а в том, какую роль такая организация играет. Тот же Махно вместе с Петром Аршиновым допускали необходимость рабочей партии анархистов — но не как органа власти, не как структуры, которая должна встать над трудящимися, а как объединения единомышленников для координации борьбы и продвижения общих идей.
И здесь как раз проходит принципиальная граница. Почему вообще считается, что партия обязательно должна стремиться к власти? Кто сказал, что союз людей, объединённых одной идеологией и одной целью, непременно должен превращаться во властническую организацию? Это уже логика не освобождения, а подмены: сначала партия якобы действует от имени класса, а потом начинает говорить и решать вместо него.
Если партия — это не более чем союз людей, объединённых общими убеждениями и целью претворить их в жизнь, то её задача не в том, чтобы властвовать, а в том, чтобы помогать самоорганизации масс. Не командовать, не подменять, не строить новую иерархию, а быть лишь инструментом борьбы, который остаётся подчинённым самому движению трудящихся.
Проблема начинается там, где партия перестаёт быть средством и начинает видеть себя будущей властью. В этот момент она уже делает шаг от освобождения к новому господству. И тогда вместо уничтожения власти над трудом мы получаем всего лишь новую управляющую касту— нередко с красными знамёнами и революционной фразеологией, но всё с той же сутью начальства.

Российская революция выдвинула новую форму классовой организации рабочих и трудовых крестьян вокруг их непосредственного представительства — Советов. Свободно избранные Советы и съезды Советов должны были быть прямым выражением воли и настроений трудовых масс.
И вот, глядя на этот уже пройденный опыт, всё больше убеждаюсь: власть Советов, то есть власть самого класса, и власть партии — вещи несовместимые. Для диктатуры партии неизбежно требуются уже «партийные» Советы, исполняющие волю центра. Не случайно уже с первой половины 1918 года начинаются репрессии против тех Советов, которые отклонялись вправо или влево от линии правящей партии.
Из левых был разогнан Самарский губернский исполнительный комитет Советов, который, согласно воле избравшего его съезда, разработал план социализации торгового аппарата, вооружения трудовых масс и подчинения деятельности комиссаров революционной законности — в то время, когда сама партия в вопросах торговли ещё придерживалась минималистской линии.
Та же участь постигла и Кронштадтский Совет — ту самую «душу Октября». На Всероссийском съезде Советов были арестованы сотни членов фракции левых эсеров — за покушение на Мирбаха и выступления, к которым сама фракция не была причастна.
Дальше — больше. Репрессии начинают распространяться уже на самих избирателей и кандидатов: нежелательных просто арестовывают. Все другие партии и группы, кроме коммунистической, лишаются возможности агитации. Фактически остаётся один выбор — «выбирайте коммунистов», причём ради этого в ход идут любые средства.
И в итоге Советы начинают выражать уже не волю трудовых масс, а волю партийного центра, причём ещё и искажённую на местах. И вот тут, если честно, трудно отделаться от ощущения, что перед нами не случайное искажение, а вполне закономерный результат выбранного пути.

Михаил Бакунин в своей работе «Государственность и анархия» дал исчерпывающее описание русской коррупции и бюрократии:

«Русская государственная служба дает результаты столь же неприятные и некрасивые, а по форме нередко еще более дикие и с этим вместе пустые. Возьмем пример: положим, что в одно и то же время в Германии и в России правительства назначили одну и ту же сумму, положим, миллион, на совершение какого-нибудь дела, хоть на постройку нового судна. Что же, вы думаете, в Германии украдут? Украдут, быть может, сто тысяч, положим, двести тысяч, зато уж восемьсот тысяч прямо пойдут на дело, которое совершится с тою аккуратностью и с тем знанием, которым отличаются немцы. Ну, а в России? В России прежде всего половину раскрадут, четверть пропадет вследствие нерадения и невежества, так что много-много, если на остальную четверть состряпают что-нибудь гнилое, годящееся напоказ, но для дела негодное»

Из беседы с Лениным (1918):

«Ленин, улыбаясь, сказал мне: “Анархисты — люди без будущего”.
Я ответил ему: “Ошибаетесь. Анархисты — люди настоящего.
А вот вы, коммунисты, строите власть над трудящимися,
и потому у вас нет будущего”».

Обращение Центрального Бюро Объединения партии левых социалистов-революционеров и Союза с.-р.-максималистов

Не будет никто спорить против того, что победа Октябрьской революции в России явилась следствием борьбы, которую вели против буржуазии, меньшевиков и эсеров все партии и организации социального переворота — большевики, левые с.-р., с.-р.-максималисты, анархисты и синдикалисты. Не будь такого единения, такого согласия, большевики оказались бы изолированными, на второй же день после победы лишёнными поддержки громадной части крестьянства, которое под руководством партии левых эсеров на Всероссийском крестьянском съезде в ноябре поддержало октябрьский переворот, большей части революционных рабочих, находившихся под непосредственным руководством всех вышеупомянутых четырёх организаций, большей части революционно-социалистической интеллигенции, беззаветно отдавшейся делу торжества трудовой революции, Трудовой Республики.
Не надо забывать, что в ноябре разногласия по вопросу о формировании социалистического правительства привели к расколу ЦК большевиков, из которого вышли Зиновьев, Рыков, Каменев, Ногин, Милютин, а из Совета Народных Комиссаров — Рязанов, Дербышев, Шляпников, Луначарский, Теодорович и те же Милютин, Рыков и Ногин. И только раскол крестьянского съезда, левая часть которого под председательством левой эсерки М. А. Спиридоновой решительно двинулась на поддержку Смольного, дал возможность Ленину победить сторонников коалиционного социалистического правительства из меньшевиков, эсеров и большевиков.
С тех пор, как большевики забыли, что благодаря единому в России фронту партия, стремящаяся к власти, могла её захватить и укрепиться, революция пошла на убыль и в России, и в других странах мира. Эта забывчивость объясняется взглядом коммунистов, будто социалистическая революция победит только при проведении в жизнь программы их партии, а не той программы, которая была провозглашена Октябрьской революцией — социализации земли, промышленности, социализации власти в форме подлинно трудовых, свободно избранных Советов, власти, отказавшейся от насилия над трудовыми массами и от смертной казни.
А для замены одной программы другой необходимо было установить диктатуру партии, а не Советов. Установить такую диктатуру при наличии сильных левосоциалистических организаций в стране было невозможно. Необходимо было их разложить, убить морально, политически и организационно.
Всем известно, как велась эта борьба с левосоциалистическими партиями в России. Сначала под предлогом борьбы с бандитизмом были разгромлены анархические организации, потом, в связи с убийством Мирбаха, была разгромлена партия левых социалистов-революционеров и, наконец, по обвинению в антисоветской деятельности, уничтожен Союз с.-р.-максималистов.
А в итоге диктатура партии коммунистов (большевиков) к 7-й годовщине Октября вернула Россию политически к мрачным временам царизма, не признавшего, как и большевики, тех элементарных прав, которые существуют и в буржуазных странах и которыми в большей или меньшей степени пользуются и коммунистические партии; экономически — к своеобразному строю частно-государственного капитализма со всеми его отрицательными и разрушительными сторонами — ужасающей безработицей в городах, ростом деревенской бедноты параллельно с ростом кулачества в деревнях, усилением эксплуатации пролетариата и налогового обложения крестьянства, понижением заработной платы и даже нарушением 8-часового рабочего дня.

Первомай — хороший день, чтобы вспомнить простую вещь: трудящиеся держат на себе весь этот мир, но слишком редко распоряжаются собственной жизнью. Работают одни, решают другие; создают одни, присваивают другие; устают одни, а отчёты о великих успехах пишут другие.
Не случайно этот день вырос из борьбы рабочих Чикаго за восьмичасовой рабочий день. Люди тогда требовали не невозможного, а самого простого: чтобы жизнь не сводилась к бесконечной работе на хозяина.
Первомай напоминает нам: никто не освободит трудящихся вместо них самих. Ни партия, ни государство, ни чиновник, ни очередной «отец народов». Освобождение труда может быть только делом самого труда.
Так что в этот день стоит сказать просто: меньше поклонов памятникам — больше живой солидарности. Меньше начальников — больше самоорганизации. Меньше казённого «социализма» — больше подлинной власти трудящихся.
С Первомаем, товарищи. За свободу, равенство и Трудовую республику Советов.

Чикагские мученики — анархисты, рабочие агитаторы и организаторы борьбы за восьмичасовой рабочий день.

Их имена: Август Шпис, Альберт Парсонс, Адольф Фишер, Георг Энгель, Луис Лингг, Михаэль Шваб, Самуэль Филден и Оскар Нибе.

После событий на Хеймаркетской площади в Чикаго 4 мая 1886 года их сделали виновниками взрыва, хотя настоящий метатель бомбы так и не был установлен. Суд превратился в политическую расправу: судили не столько поступки, сколько убеждения, не столько факты, сколько само рабочее и анархистское движение.

Четверых — Шписа, Парсонса, Фишера и Энгеля — повесили. Лингг погиб в тюрьме накануне казни. Шваб, Филден и Нибе позже были помилованы, когда стало уже слишком очевидно, что дело было сшито страхом буржуазного общества перед организованными рабочими.

Их хотели сделать предупреждением для всех, кто осмелится поднять голову против капитала, полиции и государства. Но вышло иначе: виселица не уничтожила их дело, а превратила их имена в символ международной рабочей солидарности.

Какая гадость. И ведь кому-то же такое заходит — просто какое-то политическое извращение: под видом революционной мудрости нам продают откровенную теорию престолонаследия.
Главный вопрос революции, оказывается, не в том, чтобы трудящиеся сами взяли в свои руки производство, власть и управление обществом. Не в том, чтобы уничтожить эксплуатацию, бюрократию и отчуждённую власть над людьми. Не в том, чтобы Советы, рабочие организации и крестьянские общины стали реальными органами самоуправления. Нет, всё куда проще: главное, чтобы великий вождь вовремя подобрал себе правильного преемника. 😂😂😂

9 мая 1918 года отрядом Красной гвардии был открыт огонь по безоружным женщинам, детям и рабочим Ижорского завода в Колпино, протестовавших против отсутствия хлеба в продуктовых лавках. Один рабочий был убит, несколько ранено. В Колпино было введено военное положение. Попытки работников Ижорского завода переизбрать Колпинский Совет, ответственный за отсутствие продовольствия и террор против рабочих, также были пресечены Красной гвардией. События в Колпино стали первым случаем вооруженного террора большевистской «диктатуры пролетариата» против самих пролетариев и их семей. (Источник: Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Октябрь 1917 - 1929. Экономические конфликты и политический протест. Сборник документов. СПБ: Русско-балтийский информационный центр, 1998)

Как пауки в банке: сначала вместе залезли на эту самую власть под лозунгами освобождения трудящихся, а потом начали друг другу горло перегрызать уже за право единолично распоряжаться этой властью. И вся великая «революционная принципиальность» очень быстро свелась к старой как мир логике: кто контролирует аппарат, тот и решает, кто теперь «сознательный пролетарий», а кто — враг, уклонист, предатель и агент кого угодно. Хе-хе.