Октябрь для многих стал символом освобождения трудящихся, но Аршинов напоминал: смена власти ещё не означает освобождения труда. Там, где массы ждали самоуправления, слишком часто вырастал новый аппарат принуждения. Ниже — сильный фрагмент из «Истории махновского движения».
https://telegra.ph/Istoriya-mahnovskogo-dvizheniya-04-09
https://telegra.ph/Istoriya-mahnovskogo-dvizheniya-04-09
Как, спрашивается, поступили бы современные большевистские секты с человеком, который сегодня высказал бы следующее мнение: «С первого момента победы недоверие массы рабочих должно быть направлено уже не против побеждённой реакционной партии, а против их бывших союзников, против партии, которая хочет единолично использовать общую победу»? Человека с такими взглядами они, вероятнее всего, немедленно объявили бы еретиком, ренегатом, раскольником и вышвырнули бы вон.
А ведь это высказывание отнюдь не новое. Оно было написано ещё в марте 1850 года Карлом Марксом — тем самым Карлом Марксом, из «Коммунистического манифеста» которого у каждого правоверного партийца принято выдёргивать удобные цитаты, забывая обо всём остальном. И именно этот Маркс писал: «Коммунисты не устанавливают никаких особых принципов, под которые они хотели бы подогнать пролетарское движение».
А ведь это высказывание отнюдь не новое. Оно было написано ещё в марте 1850 года Карлом Марксом — тем самым Карлом Марксом, из «Коммунистического манифеста» которого у каждого правоверного партийца принято выдёргивать удобные цитаты, забывая обо всём остальном. И именно этот Маркс писал: «Коммунисты не устанавливают никаких особых принципов, под которые они хотели бы подогнать пролетарское движение».
«Что же было характерно для махновского движения? Прежде всего — недоверие ко всем нетрудовым группам общества, стремление в революции отстоять свои подлинно классовые интересы и завоевать независимость труда.
Как бы коммунистическая партия ни мудрствовала, доказывая, что именно она является мозгом рабочего класса, что её власть — это власть рабочих и крестьян, всякому рабочему и крестьянину, не утратившему классового чутья и классового сознания, было ясно: трудящиеся города и деревни оттесняются от собственного дела в революции, власть берёт их под свой надзор, лишает их права на независимость и на какое бы то ни было самоуправление.
Именно стремление к полному самоуправлению трудящихся стало основой движения, зарождавшегося в самой глубине масс. Множеством путей, во множестве обстоятельств их мысль вновь и вновь направлялась к этому. Государственная деятельность коммунистической партии беспощадно подавляла такое стремление. Но именно деятельность этой самоуверенной, не терпящей возражений партии и подталкивала трудящихся к поиску собственных форм борьбы и собственного пути».
— Пётр Аршинов, История махновского движения
Как бы коммунистическая партия ни мудрствовала, доказывая, что именно она является мозгом рабочего класса, что её власть — это власть рабочих и крестьян, всякому рабочему и крестьянину, не утратившему классового чутья и классового сознания, было ясно: трудящиеся города и деревни оттесняются от собственного дела в революции, власть берёт их под свой надзор, лишает их права на независимость и на какое бы то ни было самоуправление.
Именно стремление к полному самоуправлению трудящихся стало основой движения, зарождавшегося в самой глубине масс. Множеством путей, во множестве обстоятельств их мысль вновь и вновь направлялась к этому. Государственная деятельность коммунистической партии беспощадно подавляла такое стремление. Но именно деятельность этой самоуверенной, не терпящей возражений партии и подталкивала трудящихся к поиску собственных форм борьбы и собственного пути».
— Пётр Аршинов, История махновского движения
Особенно забавно читать такие строки Маркса на фоне всего последующего большевистского культа государства и партийной опеки над рабочим классом. Там, где Маркс пишет о необходимости уничтожения труда как отчуждённой формы существования и о низвержении государства, большевизм в итоге пришёл к прямо противоположному: к всеобщему огосударствлению, трудовой повинности, партийной иерархии и новому подчинению трудящихся. Поэтому подобные места неудобны для всех, кто пытается выдать большевистскую модель за естественное продолжение всей марксовой мысли.
К. Маркс, Ф. Энгельс, «Немецкая идеология»:
«Если беглые крепостные стремились только к тому, чтобы свободно развить и укрепить свои уже имевшиеся налицо условия существования, и поэтому в конечном счёте добились только свободного труда, то пролетарии, чтобы отстоять себя как личности, должны уничтожить имеющее место до настоящего времени условие своего собственного существования, которое является в то же время и условием существования всего предшествующего общества, т. е. должны уничтожить труд. Вот почему они находятся в прямой противоположности к той форме, в которой индивиды, составляющие общество, до сих пор выражали себя как некоторое целое, а именно к государству, и должны низвергнуть государство, чтобы утвердить себя как личности».
К. Маркс, Ф. Энгельс, «Немецкая идеология»:
«Если беглые крепостные стремились только к тому, чтобы свободно развить и укрепить свои уже имевшиеся налицо условия существования, и поэтому в конечном счёте добились только свободного труда, то пролетарии, чтобы отстоять себя как личности, должны уничтожить имеющее место до настоящего времени условие своего собственного существования, которое является в то же время и условием существования всего предшествующего общества, т. е. должны уничтожить труд. Вот почему они находятся в прямой противоположности к той форме, в которой индивиды, составляющие общество, до сих пор выражали себя как некоторое целое, а именно к государству, и должны низвергнуть государство, чтобы утвердить себя как личности».
Я видел перед собой своих друзей-крестьян — этих безымянных революционных анархистов-борцов, которые в своей жизни не знали, что значит обманывать друг друга. Это были чистые крестьянские натуры, которых трудно было убедить в чём-либо, но если уж они понимали тебя и, проверив понятое, убеждались, что это именно так, то возводили этот идеал на высоту и несли его всюду, где только представлялась такая возможность.
И вот здесь, на полянке Дибривского леса, я впервые услышал от всех присутствующих крестьян: — Отныне ты наш украинский Батько, и мы умрём вместе с тобою. Веди нас в село против врага!
Нужно было быть революционером анархической ориентации, чтобы не увлечься и не пасть перед тем, чем тебя по наивности, но с открытой душой, честно и с глубокой верой награждала масса тружеников. Кажется, я таковым был. Кажется, все мои действия подтверждают это…
Нестор Махно
И вот здесь, на полянке Дибривского леса, я впервые услышал от всех присутствующих крестьян: — Отныне ты наш украинский Батько, и мы умрём вместе с тобою. Веди нас в село против врага!
Нужно было быть революционером анархической ориентации, чтобы не увлечься и не пасть перед тем, чем тебя по наивности, но с открытой душой, честно и с глубокой верой награждала масса тружеников. Кажется, я таковым был. Кажется, все мои действия подтверждают это…
Нестор Махно
Рабочий-боевик и сподвижник Махно Пётр Аршинов — о природе социалистической интеллигенции.
О социалистической интеллигенции — русской и международной — писали много. Обыкновенно её хвалили, называя носительницей высших человеческих идеалов, поборницей вечной правды. Реже её бранили. Но всё написанное о ней — и хорошее, и худое — имеет один существенный недостаток: тот именно, что она сама себя определяла, сама себя хвалила или бранила. Для независимого ума рабочих и крестьян это совершенно неубедительно и не может иметь никакого значения в отношениях между нею и народом. Последний в этих отношениях будет считаться только с фактами.
Реальным, неопровержимым фактом в жизни социалистической интеллигенции является то, что она всегда пользовалась привилегированным социальным положением. Живя в привилегиях, интеллигенция стала привилегированной не только социально, но и психологически. Все её духовные устремления — то, что называется «общественным идеалом», — неизбежно несут в себе дух сословных привилегий. Мы находим его на протяжении всего общественного развития интеллигенции. Если мы возьмём эпоху декабристов как начало революционного движения интеллигенции, то, переходя последовательно через все этапы этого движения — народничество, народовольчество, марксизм и вообще социализм во всех его разветвлениях, — мы всюду находим этот ярко выраженный дух сословных привилегий.
Как бы ни был высок общественный идеал по своей внешности, но, раз он несёт в себе привилегии, за которые народ должен будет платить своим трудом и своими правами, он уже не есть полная правда. А общественный идеал, не представляющий народу полной правды, является ложью для него. Вот именно такой ложью является для народа вся идеология социалистической интеллигенции и она сама. Этот факт предопределяет всё во взаимоотношениях народа и интеллигенции. Народ никогда не забудет и не простит того, что за счёт его подневольного труда и бесправия известная общественная группа устраивала себе социальные привилегии и старалась перенести эти привилегии для себя в общество будущего.
Народ — одно, а демократия и её социалистическая идеология — другое, исподволь и лукаво подходящее к народу. Конечно, отдельные героические натуры, подобно Софье Перовской, стояли выше низменных привилегий, присущих социализму, но лишь потому, что представляли собой явление не классово-демократическое, а психологическое или этическое. Они — цветы жизни, украшение рода человеческого. Загоревшись страстью правды, они целиком шли на служение народу и своим прекрасным существованием ещё более оттеняли фальшивый характер социалистической идеологии. Народ никогда не забудет их и вечно будет носить в своём сердце великую любовь к ним.
Смутные политические искания русской интеллигенции 1825 года сложились через полстолетия в законченную социалистическую государственную систему, а она сама — в отчётливую общественно-экономическую группу: социалистическую демократию. Отношения между нею и народом определились окончательно: народ идёт к гражданскому и хозяйственному самоуправлению; демократия стремится к власти над ним. Связь между ними может держаться лишь путём хитрости, обмана и насилия, но никоим образом не естественно, в силу общности интересов. Они враждебны друг другу.
Сама государственная идея, идея принудительного управления массами, всегда была достоянием тех индивидов, в которых чувство равенства отсутствует и господствует инстинкт эгоизма, и для которых человеческая масса — сырой материал, лишённый воли, инициативы и сознания, неспособный к актам общественного самоуправления.
Всегда эта идея была достоянием господствующих привилегированных групп, стоящих вне трудового народа, — патриарших сословий, военной касты, дворянства, духовенства, торговой и промышленной буржуазии и т. д.
Не случайностью является то, что современный социализм оказался ревнивым служителем этой идеи: он есть идеология новой господской касты.
О социалистической интеллигенции — русской и международной — писали много. Обыкновенно её хвалили, называя носительницей высших человеческих идеалов, поборницей вечной правды. Реже её бранили. Но всё написанное о ней — и хорошее, и худое — имеет один существенный недостаток: тот именно, что она сама себя определяла, сама себя хвалила или бранила. Для независимого ума рабочих и крестьян это совершенно неубедительно и не может иметь никакого значения в отношениях между нею и народом. Последний в этих отношениях будет считаться только с фактами.
Реальным, неопровержимым фактом в жизни социалистической интеллигенции является то, что она всегда пользовалась привилегированным социальным положением. Живя в привилегиях, интеллигенция стала привилегированной не только социально, но и психологически. Все её духовные устремления — то, что называется «общественным идеалом», — неизбежно несут в себе дух сословных привилегий. Мы находим его на протяжении всего общественного развития интеллигенции. Если мы возьмём эпоху декабристов как начало революционного движения интеллигенции, то, переходя последовательно через все этапы этого движения — народничество, народовольчество, марксизм и вообще социализм во всех его разветвлениях, — мы всюду находим этот ярко выраженный дух сословных привилегий.
Как бы ни был высок общественный идеал по своей внешности, но, раз он несёт в себе привилегии, за которые народ должен будет платить своим трудом и своими правами, он уже не есть полная правда. А общественный идеал, не представляющий народу полной правды, является ложью для него. Вот именно такой ложью является для народа вся идеология социалистической интеллигенции и она сама. Этот факт предопределяет всё во взаимоотношениях народа и интеллигенции. Народ никогда не забудет и не простит того, что за счёт его подневольного труда и бесправия известная общественная группа устраивала себе социальные привилегии и старалась перенести эти привилегии для себя в общество будущего.
Народ — одно, а демократия и её социалистическая идеология — другое, исподволь и лукаво подходящее к народу. Конечно, отдельные героические натуры, подобно Софье Перовской, стояли выше низменных привилегий, присущих социализму, но лишь потому, что представляли собой явление не классово-демократическое, а психологическое или этическое. Они — цветы жизни, украшение рода человеческого. Загоревшись страстью правды, они целиком шли на служение народу и своим прекрасным существованием ещё более оттеняли фальшивый характер социалистической идеологии. Народ никогда не забудет их и вечно будет носить в своём сердце великую любовь к ним.
Смутные политические искания русской интеллигенции 1825 года сложились через полстолетия в законченную социалистическую государственную систему, а она сама — в отчётливую общественно-экономическую группу: социалистическую демократию. Отношения между нею и народом определились окончательно: народ идёт к гражданскому и хозяйственному самоуправлению; демократия стремится к власти над ним. Связь между ними может держаться лишь путём хитрости, обмана и насилия, но никоим образом не естественно, в силу общности интересов. Они враждебны друг другу.
Сама государственная идея, идея принудительного управления массами, всегда была достоянием тех индивидов, в которых чувство равенства отсутствует и господствует инстинкт эгоизма, и для которых человеческая масса — сырой материал, лишённый воли, инициативы и сознания, неспособный к актам общественного самоуправления.
Всегда эта идея была достоянием господствующих привилегированных групп, стоящих вне трудового народа, — патриарших сословий, военной касты, дворянства, духовенства, торговой и промышленной буржуазии и т. д.
Не случайностью является то, что современный социализм оказался ревнивым служителем этой идеи: он есть идеология новой господской касты.
Если мы присмотримся внимательно к носителям и проповедникам государственного социализма, то увидим, что каждый из них преисполнен централистических устремлений, каждый из них смотрит на себя прежде всего как на центр, управляющий и повелевающий массами. Эта психологическая черта государственного социализма и его носителей есть прямое продолжение психологии прежних, уже вымерших или вымирающих господских групп.
Вторым основным фактом нашей революции является то, что рабочие и трудовое крестьянство остаются в прежнем положении «рабочих классов» — производителей, управляемых свыше властью.
Всё теперешнее так называемое социалистическое строительство, производимое в России, весь государственный аппарат управления страной, создание новых социально-политических отношений — всё это прежде всего является не чем иным, как сооружением нового классового господства над производителями, установлением новой социалистической власти над ними. План этого строительства и этого господства в течение десятков лет разрабатывался и подготовлялся вождями социалистической демократии и до русской революции был известен под названием коллективизма.
Вторым основным фактом нашей революции является то, что рабочие и трудовое крестьянство остаются в прежнем положении «рабочих классов» — производителей, управляемых свыше властью.
Всё теперешнее так называемое социалистическое строительство, производимое в России, весь государственный аппарат управления страной, создание новых социально-политических отношений — всё это прежде всего является не чем иным, как сооружением нового классового господства над производителями, установлением новой социалистической власти над ними. План этого строительства и этого господства в течение десятков лет разрабатывался и подготовлялся вождями социалистической демократии и до русской революции был известен под названием коллективизма.
Нестор Махно о большевизме
«За последние годы, наблюдая опыты большевизма-коммунизма, буржуазия многое для себя уяснила. Она поняла, что эта своеобразная химера "научного государственного социализма" не может обойтись ни без её средств, ни даже без неё самой. Поняла и то, что смеяться над своими питомцами ей уже не к лицу. Ведь в системе этого социализма эксплуатация и насилие над трудовым большинством не уничтожаются, а лишь получают новые названия; разгульная жизнь и разврат бездельников не упраздняются, а, напротив, только крепнут и развиваются.
И потому сама средневековая инквизиция могла бы позавидовать этим людям. Мы же, понимая природу всякой власти, говорили вождям социализма и большевизма-коммунизма: стыдно! Вы так много писали и спорили с буржуазией о её зверствах над угнетёнными, с таким жаром отстаивали чистоту своих намерений и преданность труженикам на их освободительном пути.
Но, придя к власти, вы оказались столь жалкими лакеями — в одних случаях самой буржуазии, в других — её методов — что, сами постепенно превращаясь в новую буржуазию, вызвали бы удивление и насмешку даже у неё.»
«За последние годы, наблюдая опыты большевизма-коммунизма, буржуазия многое для себя уяснила. Она поняла, что эта своеобразная химера "научного государственного социализма" не может обойтись ни без её средств, ни даже без неё самой. Поняла и то, что смеяться над своими питомцами ей уже не к лицу. Ведь в системе этого социализма эксплуатация и насилие над трудовым большинством не уничтожаются, а лишь получают новые названия; разгульная жизнь и разврат бездельников не упраздняются, а, напротив, только крепнут и развиваются.
И потому сама средневековая инквизиция могла бы позавидовать этим людям. Мы же, понимая природу всякой власти, говорили вождям социализма и большевизма-коммунизма: стыдно! Вы так много писали и спорили с буржуазией о её зверствах над угнетёнными, с таким жаром отстаивали чистоту своих намерений и преданность труженикам на их освободительном пути.
Но, придя к власти, вы оказались столь жалкими лакеями — в одних случаях самой буржуазии, в других — её методов — что, сами постепенно превращаясь в новую буржуазию, вызвали бы удивление и насмешку даже у неё.»
Меня всё больше убеждает мысль: стремление управлять массами сверху — через одну централизованную партию — неизбежно выхолащивает сам дух революции. Такая система опирается не на живую энергию людей, а на куда более приземлённые вещи: с одной стороны — на стремление к выгоде и привилегиям узкого круга, с другой — на страх наказания, репрессий и самой смерти.
В результате уничтожается главное — революционный энтузиазм, готовность к самоорганизации, тот самый героический порыв, без которого никакие перемены невозможны. В критический момент такая власть остаётся без реальной опоры, изолированной от тех, от чьего имени она вроде бы говорит.
Отсюда и закономерный итог: поиск компромиссов с внешними силами, вплоть до соглашений с откровенно враждебными интересами. Потому что власть, оторванная от масс, вынуждена искать поддержку где угодно — только не в самих людях.
По сути, такая модель держится не на революционных инстинктах, а на «шкурных» — на желании спокойствия, передышки, на банальной боязни риска. И именно это роднит её с правыми социалистами, сколько бы она ни прикрывалась левыми лозунгами.
Неудивительно, что при этом начинается борьба против тех, кто сохраняет подлинно левую линию — против течений, которые развивают инициативу снизу, дух сопротивления, стремление к реальному преобразованию общества. Против тех, кто не хочет менять одну форму господства на другую.
Отсюда — систематическое давление и преследование: левых эсеров, максималистов, анархистов. Всех, кто не вписывается в вертикаль и отказывается подчиняться партийной дисциплине вместо живой революционной практики.
И вот тут, как по мне, важно не просто фиксировать этот исторический опыт, а делать из него выводы. Любая попытка подменить самоорганизацию централизованным управлением рано или поздно приводит к одному и тому же — к подавлению инициативы и вырождению самой идеи освобождения.
Революция либо строится снизу, либо в итоге оборачивается своей противоположностью.
В результате уничтожается главное — революционный энтузиазм, готовность к самоорганизации, тот самый героический порыв, без которого никакие перемены невозможны. В критический момент такая власть остаётся без реальной опоры, изолированной от тех, от чьего имени она вроде бы говорит.
Отсюда и закономерный итог: поиск компромиссов с внешними силами, вплоть до соглашений с откровенно враждебными интересами. Потому что власть, оторванная от масс, вынуждена искать поддержку где угодно — только не в самих людях.
По сути, такая модель держится не на революционных инстинктах, а на «шкурных» — на желании спокойствия, передышки, на банальной боязни риска. И именно это роднит её с правыми социалистами, сколько бы она ни прикрывалась левыми лозунгами.
Неудивительно, что при этом начинается борьба против тех, кто сохраняет подлинно левую линию — против течений, которые развивают инициативу снизу, дух сопротивления, стремление к реальному преобразованию общества. Против тех, кто не хочет менять одну форму господства на другую.
Отсюда — систематическое давление и преследование: левых эсеров, максималистов, анархистов. Всех, кто не вписывается в вертикаль и отказывается подчиняться партийной дисциплине вместо живой революционной практики.
И вот тут, как по мне, важно не просто фиксировать этот исторический опыт, а делать из него выводы. Любая попытка подменить самоорганизацию централизованным управлением рано или поздно приводит к одному и тому же — к подавлению инициативы и вырождению самой идеи освобождения.
Революция либо строится снизу, либо в итоге оборачивается своей противоположностью.
❤1
Борцы за Советскую власть и Октябрьскую революцию, революционные народники из ПЛСР и ССРМ одними из первых подвергли критике её бюрократическое перерождение. Мария Спиридонова в «Открытом письме ЦК РКП(б)» (ноябрь 1918 г.) писала:
«Октябрьская революция, в которой мы шли вместе с вами [большевиками], должна была завершиться победой, поскольку её основания и лозунги были как объективно, так и субъективно необходимы в нашей исторической действительности, и они были единодушно поддержаны трудящимися массами. Это была подлинная революция трудящихся, и Советская власть действительно рождалась в её недрах…
Но ваша [большевиков] политика объективно обернулась сплошным обманом трудящихся.
Вместо социализированной промышленности — государственный капитализм и капиталистическая государственность; принудительно-эксплуатационный характер сохраняется, с небольшой лишь разницей в распределении прибыли — и то небольшой, поскольку ваше многочисленное чиновничество в этом строе поглотит больше, чем кучка буржуазии…»
«Октябрьская революция, в которой мы шли вместе с вами [большевиками], должна была завершиться победой, поскольку её основания и лозунги были как объективно, так и субъективно необходимы в нашей исторической действительности, и они были единодушно поддержаны трудящимися массами. Это была подлинная революция трудящихся, и Советская власть действительно рождалась в её недрах…
Но ваша [большевиков] политика объективно обернулась сплошным обманом трудящихся.
Вместо социализированной промышленности — государственный капитализм и капиталистическая государственность; принудительно-эксплуатационный характер сохраняется, с небольшой лишь разницей в распределении прибыли — и то небольшой, поскольку ваше многочисленное чиновничество в этом строе поглотит больше, чем кучка буржуазии…»
С моей точки зрения, одна из ключевых идей революционных народников — это отказ от подмены живого движения масс властью организации. Они не отрицали роли инициативного меньшинства и революционной организации как таковой, но чётко проводили границу: организация не должна становиться над пролетариатом и командовать им.
Максималист Григорий Нестроев писал о позициях ССРМ:
«Максимализму чуждо стремление управлять массами, подменять программу народного максимализма программным максимализмом своей организации, ибо для него “освобождение рабочих – дело самих рабочих” — не звук пустой, не лозунг для вовлечения масс в борьбу для захвата власти и проведения затем своей программы, а девиз самоосвобождения, который, претворяясь в жизнь, только и может привести к победе социальной революции. Наша роль сводится только к роли помощников народных, к роли агитаторов и проповедников максимализма через наши организации, должных влиять на стихийное движение народа, направлять его на путь творчества новых, справедливых форм общественной жизни, влиять на народ примером, опытом и жизнью своею, сливаясь с ним, входя в организации, созданные самим народом, работая с ним на поле, на заводе, на фабрике и в казарме, пока она существует»
(Союз эсеров–максималистов. Документы. Публицистика. 1906–1924 годы. М., 2002. С. 269–270).
Иначе говоря, максималисты исходили из того, что революционная организация должна быть не управителем, а выразителем и помощником движения. Её задача — не подчинять пролетариат через принуждение или подкуп, а влиять на него убеждением, примером и собственной практикой. Это должна быть наиболее решительная, смелая и дальновидная часть класса, которая идёт впереди и увлекает за собой, а не отделяется в слой новых начальников.
Именно поэтому лозунг «Власть Советам, а не партиям!» был для ПЛСР и ССРМ не риторикой, а принципиальной позицией в ходе революции 1917–1921 годов: власть — снизу, от самих трудящихся, а не сверху, от партийных аппаратов.
Максималист Григорий Нестроев писал о позициях ССРМ:
«Максимализму чуждо стремление управлять массами, подменять программу народного максимализма программным максимализмом своей организации, ибо для него “освобождение рабочих – дело самих рабочих” — не звук пустой, не лозунг для вовлечения масс в борьбу для захвата власти и проведения затем своей программы, а девиз самоосвобождения, который, претворяясь в жизнь, только и может привести к победе социальной революции. Наша роль сводится только к роли помощников народных, к роли агитаторов и проповедников максимализма через наши организации, должных влиять на стихийное движение народа, направлять его на путь творчества новых, справедливых форм общественной жизни, влиять на народ примером, опытом и жизнью своею, сливаясь с ним, входя в организации, созданные самим народом, работая с ним на поле, на заводе, на фабрике и в казарме, пока она существует»
(Союз эсеров–максималистов. Документы. Публицистика. 1906–1924 годы. М., 2002. С. 269–270).
Иначе говоря, максималисты исходили из того, что революционная организация должна быть не управителем, а выразителем и помощником движения. Её задача — не подчинять пролетариат через принуждение или подкуп, а влиять на него убеждением, примером и собственной практикой. Это должна быть наиболее решительная, смелая и дальновидная часть класса, которая идёт впереди и увлекает за собой, а не отделяется в слой новых начальников.
Именно поэтому лозунг «Власть Советам, а не партиям!» был для ПЛСР и ССРМ не риторикой, а принципиальной позицией в ходе революции 1917–1921 годов: власть — снизу, от самих трудящихся, а не сверху, от партийных аппаратов.
В капиталистических странах организованный труд сам по себе не становится прямым двигателем переворота. И дело тут не только в «слабости» рабочих, как любят говорить сверху, а в том, как устроена сама система. Господство политической демократии постепенно размывает революционную психологию: борьба уводится в легальные рамки, в переговоры, в бесконечные компромиссы. Вместо того чтобы ставить вопрос о коренном переустройстве общества, рабочее движение всё чаще оказывается занятым ближайшими интересами — зарплатами, условиями труда, социальными гарантиями.
Это не мелочи, конечно. Но именно здесь и происходит подмена: энергия и воля масс не исчезают, а перенаправляются в безопасное для системы русло. Людей приучают мыслить в пределах дозволенного, в логике «улучшить, но не менять». В итоге даже растущая сила труда остаётся в этих рамках — она становится силой нереволюционной, встроенной в существующий порядок.
Отсюда простой, но неприятный вывод: рассчитывать на социальный переворот через механизмы политической демократии — иллюзия. Такая демократия не разрушает систему, а, наоборот, стабилизирует её, превращая борьбу в постепенность и соглашательство. И пока движение остаётся в этих границах, оно не выходит за пределы того, что капитализм готов переварить.
Это не мелочи, конечно. Но именно здесь и происходит подмена: энергия и воля масс не исчезают, а перенаправляются в безопасное для системы русло. Людей приучают мыслить в пределах дозволенного, в логике «улучшить, но не менять». В итоге даже растущая сила труда остаётся в этих рамках — она становится силой нереволюционной, встроенной в существующий порядок.
Отсюда простой, но неприятный вывод: рассчитывать на социальный переворот через механизмы политической демократии — иллюзия. Такая демократия не разрушает систему, а, наоборот, стабилизирует её, превращая борьбу в постепенность и соглашательство. И пока движение остаётся в этих границах, оно не выходит за пределы того, что капитализм готов переварить.
Собственно, если говорить о партийных формах организации пролетариата, то антиавторитарный социализм сам по себе их не отрицает. Вопрос ведь не в названии и не в форме как таковой, а в том, какую роль такая организация играет. Тот же Махно вместе с Петром Аршиновым допускали необходимость рабочей партии анархистов — но не как органа власти, не как структуры, которая должна встать над трудящимися, а как объединения единомышленников для координации борьбы и продвижения общих идей.
И здесь как раз проходит принципиальная граница. Почему вообще считается, что партия обязательно должна стремиться к власти? Кто сказал, что союз людей, объединённых одной идеологией и одной целью, непременно должен превращаться во властническую организацию? Это уже логика не освобождения, а подмены: сначала партия якобы действует от имени класса, а потом начинает говорить и решать вместо него.
Если партия — это не более чем союз людей, объединённых общими убеждениями и целью претворить их в жизнь, то её задача не в том, чтобы властвовать, а в том, чтобы помогать самоорганизации масс. Не командовать, не подменять, не строить новую иерархию, а быть лишь инструментом борьбы, который остаётся подчинённым самому движению трудящихся.
Проблема начинается там, где партия перестаёт быть средством и начинает видеть себя будущей властью. В этот момент она уже делает шаг от освобождения к новому господству. И тогда вместо уничтожения власти над трудом мы получаем всего лишь новую управляющую касту— нередко с красными знамёнами и революционной фразеологией, но всё с той же сутью начальства.
И здесь как раз проходит принципиальная граница. Почему вообще считается, что партия обязательно должна стремиться к власти? Кто сказал, что союз людей, объединённых одной идеологией и одной целью, непременно должен превращаться во властническую организацию? Это уже логика не освобождения, а подмены: сначала партия якобы действует от имени класса, а потом начинает говорить и решать вместо него.
Если партия — это не более чем союз людей, объединённых общими убеждениями и целью претворить их в жизнь, то её задача не в том, чтобы властвовать, а в том, чтобы помогать самоорганизации масс. Не командовать, не подменять, не строить новую иерархию, а быть лишь инструментом борьбы, который остаётся подчинённым самому движению трудящихся.
Проблема начинается там, где партия перестаёт быть средством и начинает видеть себя будущей властью. В этот момент она уже делает шаг от освобождения к новому господству. И тогда вместо уничтожения власти над трудом мы получаем всего лишь новую управляющую касту— нередко с красными знамёнами и революционной фразеологией, но всё с той же сутью начальства.
Российская революция выдвинула новую форму классовой организации рабочих и трудовых крестьян вокруг их непосредственного представительства — Советов. Свободно избранные Советы и съезды Советов должны были быть прямым выражением воли и настроений трудовых масс.
И вот, глядя на этот уже пройденный опыт, всё больше убеждаюсь: власть Советов, то есть власть самого класса, и власть партии — вещи несовместимые. Для диктатуры партии неизбежно требуются уже «партийные» Советы, исполняющие волю центра. Не случайно уже с первой половины 1918 года начинаются репрессии против тех Советов, которые отклонялись вправо или влево от линии правящей партии.
Из левых был разогнан Самарский губернский исполнительный комитет Советов, который, согласно воле избравшего его съезда, разработал план социализации торгового аппарата, вооружения трудовых масс и подчинения деятельности комиссаров революционной законности — в то время, когда сама партия в вопросах торговли ещё придерживалась минималистской линии.
Та же участь постигла и Кронштадтский Совет — ту самую «душу Октября». На Всероссийском съезде Советов были арестованы сотни членов фракции левых эсеров — за покушение на Мирбаха и выступления, к которым сама фракция не была причастна.
Дальше — больше. Репрессии начинают распространяться уже на самих избирателей и кандидатов: нежелательных просто арестовывают. Все другие партии и группы, кроме коммунистической, лишаются возможности агитации. Фактически остаётся один выбор — «выбирайте коммунистов», причём ради этого в ход идут любые средства.
И в итоге Советы начинают выражать уже не волю трудовых масс, а волю партийного центра, причём ещё и искажённую на местах. И вот тут, если честно, трудно отделаться от ощущения, что перед нами не случайное искажение, а вполне закономерный результат выбранного пути.
И вот, глядя на этот уже пройденный опыт, всё больше убеждаюсь: власть Советов, то есть власть самого класса, и власть партии — вещи несовместимые. Для диктатуры партии неизбежно требуются уже «партийные» Советы, исполняющие волю центра. Не случайно уже с первой половины 1918 года начинаются репрессии против тех Советов, которые отклонялись вправо или влево от линии правящей партии.
Из левых был разогнан Самарский губернский исполнительный комитет Советов, который, согласно воле избравшего его съезда, разработал план социализации торгового аппарата, вооружения трудовых масс и подчинения деятельности комиссаров революционной законности — в то время, когда сама партия в вопросах торговли ещё придерживалась минималистской линии.
Та же участь постигла и Кронштадтский Совет — ту самую «душу Октября». На Всероссийском съезде Советов были арестованы сотни членов фракции левых эсеров — за покушение на Мирбаха и выступления, к которым сама фракция не была причастна.
Дальше — больше. Репрессии начинают распространяться уже на самих избирателей и кандидатов: нежелательных просто арестовывают. Все другие партии и группы, кроме коммунистической, лишаются возможности агитации. Фактически остаётся один выбор — «выбирайте коммунистов», причём ради этого в ход идут любые средства.
И в итоге Советы начинают выражать уже не волю трудовых масс, а волю партийного центра, причём ещё и искажённую на местах. И вот тут, если честно, трудно отделаться от ощущения, что перед нами не случайное искажение, а вполне закономерный результат выбранного пути.
Михаил Бакунин в своей работе «Государственность и анархия» дал исчерпывающее описание русской коррупции и бюрократии:
«Русская государственная служба дает результаты столь же неприятные и некрасивые, а по форме нередко еще более дикие и с этим вместе пустые. Возьмем пример: положим, что в одно и то же время в Германии и в России правительства назначили одну и ту же сумму, положим, миллион, на совершение какого-нибудь дела, хоть на постройку нового судна. Что же, вы думаете, в Германии украдут? Украдут, быть может, сто тысяч, положим, двести тысяч, зато уж восемьсот тысяч прямо пойдут на дело, которое совершится с тою аккуратностью и с тем знанием, которым отличаются немцы. Ну, а в России? В России прежде всего половину раскрадут, четверть пропадет вследствие нерадения и невежества, так что много-много, если на остальную четверть состряпают что-нибудь гнилое, годящееся напоказ, но для дела негодное»
«Русская государственная служба дает результаты столь же неприятные и некрасивые, а по форме нередко еще более дикие и с этим вместе пустые. Возьмем пример: положим, что в одно и то же время в Германии и в России правительства назначили одну и ту же сумму, положим, миллион, на совершение какого-нибудь дела, хоть на постройку нового судна. Что же, вы думаете, в Германии украдут? Украдут, быть может, сто тысяч, положим, двести тысяч, зато уж восемьсот тысяч прямо пойдут на дело, которое совершится с тою аккуратностью и с тем знанием, которым отличаются немцы. Ну, а в России? В России прежде всего половину раскрадут, четверть пропадет вследствие нерадения и невежества, так что много-много, если на остальную четверть состряпают что-нибудь гнилое, годящееся напоказ, но для дела негодное»
Обращение Центрального Бюро Объединения партии левых социалистов-революционеров и Союза с.-р.-максималистов
Не будет никто спорить против того, что победа Октябрьской революции в России явилась следствием борьбы, которую вели против буржуазии, меньшевиков и эсеров все партии и организации социального переворота — большевики, левые с.-р., с.-р.-максималисты, анархисты и синдикалисты. Не будь такого единения, такого согласия, большевики оказались бы изолированными, на второй же день после победы лишёнными поддержки громадной части крестьянства, которое под руководством партии левых эсеров на Всероссийском крестьянском съезде в ноябре поддержало октябрьский переворот, большей части революционных рабочих, находившихся под непосредственным руководством всех вышеупомянутых четырёх организаций, большей части революционно-социалистической интеллигенции, беззаветно отдавшейся делу торжества трудовой революции, Трудовой Республики.
Не надо забывать, что в ноябре разногласия по вопросу о формировании социалистического правительства привели к расколу ЦК большевиков, из которого вышли Зиновьев, Рыков, Каменев, Ногин, Милютин, а из Совета Народных Комиссаров — Рязанов, Дербышев, Шляпников, Луначарский, Теодорович и те же Милютин, Рыков и Ногин. И только раскол крестьянского съезда, левая часть которого под председательством левой эсерки М. А. Спиридоновой решительно двинулась на поддержку Смольного, дал возможность Ленину победить сторонников коалиционного социалистического правительства из меньшевиков, эсеров и большевиков.
С тех пор, как большевики забыли, что благодаря единому в России фронту партия, стремящаяся к власти, могла её захватить и укрепиться, революция пошла на убыль и в России, и в других странах мира. Эта забывчивость объясняется взглядом коммунистов, будто социалистическая революция победит только при проведении в жизнь программы их партии, а не той программы, которая была провозглашена Октябрьской революцией — социализации земли, промышленности, социализации власти в форме подлинно трудовых, свободно избранных Советов, власти, отказавшейся от насилия над трудовыми массами и от смертной казни.
А для замены одной программы другой необходимо было установить диктатуру партии, а не Советов. Установить такую диктатуру при наличии сильных левосоциалистических организаций в стране было невозможно. Необходимо было их разложить, убить морально, политически и организационно.
Всем известно, как велась эта борьба с левосоциалистическими партиями в России. Сначала под предлогом борьбы с бандитизмом были разгромлены анархические организации, потом, в связи с убийством Мирбаха, была разгромлена партия левых социалистов-революционеров и, наконец, по обвинению в антисоветской деятельности, уничтожен Союз с.-р.-максималистов.
А в итоге диктатура партии коммунистов (большевиков) к 7-й годовщине Октября вернула Россию политически к мрачным временам царизма, не признавшего, как и большевики, тех элементарных прав, которые существуют и в буржуазных странах и которыми в большей или меньшей степени пользуются и коммунистические партии; экономически — к своеобразному строю частно-государственного капитализма со всеми его отрицательными и разрушительными сторонами — ужасающей безработицей в городах, ростом деревенской бедноты параллельно с ростом кулачества в деревнях, усилением эксплуатации пролетариата и налогового обложения крестьянства, понижением заработной платы и даже нарушением 8-часового рабочего дня.
Не будет никто спорить против того, что победа Октябрьской революции в России явилась следствием борьбы, которую вели против буржуазии, меньшевиков и эсеров все партии и организации социального переворота — большевики, левые с.-р., с.-р.-максималисты, анархисты и синдикалисты. Не будь такого единения, такого согласия, большевики оказались бы изолированными, на второй же день после победы лишёнными поддержки громадной части крестьянства, которое под руководством партии левых эсеров на Всероссийском крестьянском съезде в ноябре поддержало октябрьский переворот, большей части революционных рабочих, находившихся под непосредственным руководством всех вышеупомянутых четырёх организаций, большей части революционно-социалистической интеллигенции, беззаветно отдавшейся делу торжества трудовой революции, Трудовой Республики.
Не надо забывать, что в ноябре разногласия по вопросу о формировании социалистического правительства привели к расколу ЦК большевиков, из которого вышли Зиновьев, Рыков, Каменев, Ногин, Милютин, а из Совета Народных Комиссаров — Рязанов, Дербышев, Шляпников, Луначарский, Теодорович и те же Милютин, Рыков и Ногин. И только раскол крестьянского съезда, левая часть которого под председательством левой эсерки М. А. Спиридоновой решительно двинулась на поддержку Смольного, дал возможность Ленину победить сторонников коалиционного социалистического правительства из меньшевиков, эсеров и большевиков.
С тех пор, как большевики забыли, что благодаря единому в России фронту партия, стремящаяся к власти, могла её захватить и укрепиться, революция пошла на убыль и в России, и в других странах мира. Эта забывчивость объясняется взглядом коммунистов, будто социалистическая революция победит только при проведении в жизнь программы их партии, а не той программы, которая была провозглашена Октябрьской революцией — социализации земли, промышленности, социализации власти в форме подлинно трудовых, свободно избранных Советов, власти, отказавшейся от насилия над трудовыми массами и от смертной казни.
А для замены одной программы другой необходимо было установить диктатуру партии, а не Советов. Установить такую диктатуру при наличии сильных левосоциалистических организаций в стране было невозможно. Необходимо было их разложить, убить морально, политически и организационно.
Всем известно, как велась эта борьба с левосоциалистическими партиями в России. Сначала под предлогом борьбы с бандитизмом были разгромлены анархические организации, потом, в связи с убийством Мирбаха, была разгромлена партия левых социалистов-революционеров и, наконец, по обвинению в антисоветской деятельности, уничтожен Союз с.-р.-максималистов.
А в итоге диктатура партии коммунистов (большевиков) к 7-й годовщине Октября вернула Россию политически к мрачным временам царизма, не признавшего, как и большевики, тех элементарных прав, которые существуют и в буржуазных странах и которыми в большей или меньшей степени пользуются и коммунистические партии; экономически — к своеобразному строю частно-государственного капитализма со всеми его отрицательными и разрушительными сторонами — ужасающей безработицей в городах, ростом деревенской бедноты параллельно с ростом кулачества в деревнях, усилением эксплуатации пролетариата и налогового обложения крестьянства, понижением заработной платы и даже нарушением 8-часового рабочего дня.