Пожалуй, догматикам большевистского толка давно уже пора заново перечитать Маркса. Не того Маркса, которого потом причесали под нужды партийной диктатуры, а живого, настоящего. Потому что тут сказано предельно ясно: каждая партия видит зло лишь в чужой партии у власти, а не в самой сущности государства. Но именно этого большевистская ортодоксия признавать не хочет до сих пор — слишком уж удобно подменять критику государства мечтой о “своём” государстве.

Для того чтобы всерьёз судить об историческом значении того или иного коммунистического вождя, важно смотреть не на то, насколько успешно он решал задачи, которые веками решала буржуазная политика: захват и удержание власти, подавление конкурирующих слоёв, форсированная модернизация, строительство мощного государства. Во всём этом правящие классы и без коммунистических партий умели добиваться своего достаточно уверенно. Куда важнее другое: насколько деятельность подобных фигур действительно вела к самостоятельному возвышению пролетариата, к превращению его в реальную общественную силу, способную определять ход жизни снизу и от собственного имени.

Тем, кто и сегодня склонен поклоняться Ленину, Троцкому, Сталину или Мао, стоило бы прежде всего ответить не на вопрос о военных, государственных или хозяйственных успехах своих кумиров, а на более принципиальный: что именно было сделано ими для утверждения власти самого рабочего класса. Не власти партийной верхушки, не власти государственного аппарата, выступающего якобы от имени рабочих, а именно власти пролетариата как самостоятельного класса, действующего своей собственной волей и в собственных интересах.

Государственная идея и новая господская каста

Очень точный отрывок у Петра Аршинова. Здесь он разбирает не просто государство как аппарат, а саму государственную идею — то есть представление о том, что массами обязательно нужно управлять сверху, что народ сам по себе якобы не способен ни к инициативе, ни к самоуправлению.

«Сама государственная идея, идея принудительного управления массами, всегда была достоянием тех индивидов, у которых чувство равенства отсутствует, а господствует инстинкт эгоизма, и для которых человеческая масса — сырой материал, лишённый воли, инициативы и сознания, неспособный к актам общественного самоуправления.
Всегда эта идея была достоянием господских привилегированных групп, стоящих вне трудового народа, — патриарших сословий, военной касты, дворянства, духовенства, торговой и промышленной буржуазии и т. д.
Не случайно современный социализм оказался ревнивым служителем этой идеи: он стал идеологией новой господской касты. Если мы внимательно присмотримся к носителям и проповедникам государственного социализма, то увидим, что каждый из них преисполнен централистических устремлений, каждый смотрит на себя прежде всего как на центр, управляющий и повелевающий массами. Эта психологическая черта государственного социализма и его носителей есть прямое продолжение психологии прежних, уже вымерших или вымирающих господских групп».
Аршинов, как по мне, здесь попадает прямо в нерв проблемы.
Пока одни говорят о свободе, равенстве и освобождении труда, другие уже мыслят себя будущими распорядителями, организаторами и начальниками. Формы могут меняться, лозунги тоже, но суть остаётся прежней: масса для них — не живой творец новой жизни, а материал, которым надо руководить.
Именно поэтому всякий государственный социализм неизбежно скатывается к созданию новой верхушки. Не освобождение снизу, не самоуправление трудящихся, а очередная система командования, где вместо старых господ приходят новые — с «революционной» фразеологией, но с той же самой тягой повелевать.
В этом и состоит одна из главных мыслей анархизма: нельзя прийти к свободе через подчинение, нельзя построить равенство через аппарат господства, нельзя освободить массы, оставив над ними власть особой управляющей касты.

Пётр Аршинов, «История махновского движения»

4 апреля 1917 года Ленин выступил на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с докладом «Задачи пролетариата в данной революции», вошедшим в историю как «Апрельские тезисы». Среди ключевых положений этого выступления были требование немедленного выхода России из империалистической войны и решительное неприятие оборончества во всех его разновидностях.

Неудивительно, что одним из противников ленинской позиции оказался Г. В. Плеханов, который к тому моменту фактически выражал взгляды крайне правого, социал-шовинистического крыла российской социал-демократии. В своей статье, опубликованной в газете «Единство» под характерным названием «Тезисы Ленина и о том, почему бред бывает подчас весьма интересен», Плеханов пытался опровергнуть ленинские выводы и оправдать дальнейшее участие России в войне.

Одним из его главных доводов было утверждение, что Россия, вследствие слабого экономического развития, якобы не может рассматриваться как империалистическая держава, а сама выступает скорее объектом империалистического давления. Из этого он делал вывод, что война со стороны России носит не захватнический, а оборонительный, чуть ли не антиимпериалистический характер, и потому отвечает интересам рабочего класса.

Плеханов писал, что новейший империализм является порождением стран, достигших высшей ступени капиталистического развития, а Россия к таким странам не относится. Он ссылался на известное замечание Маркса о том, что трудящиеся в России страдают не только от капитализма, но и от его недостаточного развития. Следовательно, по его логике, русский капитал не мог играть самостоятельную и ведущую роль в империалистической политике.

Примечательно, что этот ход мысли не умер вместе с эпохой Плеханова. Даже спустя столетие подобные аргументы продолжают воспроизводить его идейные наследники — вроде профессора М. В. Попова и близких ему кругов, связанных с так называемой «Рабочей партией России». Как и прежде, марксистская фразеология здесь используется для вполне знакомой цели: оправдания поддержки собственной буржуазии и её политики.

Октябрь для многих стал символом освобождения трудящихся, но Аршинов напоминал: смена власти ещё не означает освобождения труда. Там, где массы ждали самоуправления, слишком часто вырастал новый аппарат принуждения. Ниже — сильный фрагмент из «Истории махновского движения».

https://telegra.ph/Istoriya-mahnovskogo-dvizheniya-04-09

Как, спрашивается, поступили бы современные большевистские секты с человеком, который сегодня высказал бы следующее мнение: «С первого момента победы недоверие массы рабочих должно быть направлено уже не против побеждённой реакционной партии, а против их бывших союзников, против партии, которая хочет единолично использовать общую победу»? Человека с такими взглядами они, вероятнее всего, немедленно объявили бы еретиком, ренегатом, раскольником и вышвырнули бы вон.
А ведь это высказывание отнюдь не новое. Оно было написано ещё в марте 1850 года Карлом Марксом — тем самым Карлом Марксом, из «Коммунистического манифеста» которого у каждого правоверного партийца принято выдёргивать удобные цитаты, забывая обо всём остальном. И именно этот Маркс писал: «Коммунисты не устанавливают никаких особых принципов, под которые они хотели бы подогнать пролетарское движение».

«Что же было характерно для махновского движения? Прежде всего — недоверие ко всем нетрудовым группам общества, стремление в революции отстоять свои подлинно классовые интересы и завоевать независимость труда.
Как бы коммунистическая партия ни мудрствовала, доказывая, что именно она является мозгом рабочего класса, что её власть — это власть рабочих и крестьян, всякому рабочему и крестьянину, не утратившему классового чутья и классового сознания, было ясно: трудящиеся города и деревни оттесняются от собственного дела в революции, власть берёт их под свой надзор, лишает их права на независимость и на какое бы то ни было самоуправление.
Именно стремление к полному самоуправлению трудящихся стало основой движения, зарождавшегося в самой глубине масс. Множеством путей, во множестве обстоятельств их мысль вновь и вновь направлялась к этому. Государственная деятельность коммунистической партии беспощадно подавляла такое стремление. Но именно деятельность этой самоуверенной, не терпящей возражений партии и подталкивала трудящихся к поиску собственных форм борьбы и собственного пути».
— Пётр Аршинов, История махновского движения

Особенно забавно читать такие строки Маркса на фоне всего последующего большевистского культа государства и партийной опеки над рабочим классом. Там, где Маркс пишет о необходимости уничтожения труда как отчуждённой формы существования и о низвержении государства, большевизм в итоге пришёл к прямо противоположному: к всеобщему огосударствлению, трудовой повинности, партийной иерархии и новому подчинению трудящихся. Поэтому подобные места неудобны для всех, кто пытается выдать большевистскую модель за естественное продолжение всей марксовой мысли.

К. Маркс, Ф. Энгельс, «Немецкая идеология»:
«Если беглые крепостные стремились только к тому, чтобы свободно развить и укрепить свои уже имевшиеся налицо условия существования, и поэтому в конечном счёте добились только свободного труда, то пролетарии, чтобы отстоять себя как личности, должны уничтожить имеющее место до настоящего времени условие своего собственного существования, которое является в то же время и условием существования всего предшествующего общества, т. е. должны уничтожить труд. Вот почему они находятся в прямой противоположности к той форме, в которой индивиды, составляющие общество, до сих пор выражали себя как некоторое целое, а именно к государству, и должны низвергнуть государство, чтобы утвердить себя как личности».

Я видел перед собой своих друзей-крестьян — этих безымянных революционных анархистов-борцов, которые в своей жизни не знали, что значит обманывать друг друга. Это были чистые крестьянские натуры, которых трудно было убедить в чём-либо, но если уж они понимали тебя и, проверив понятое, убеждались, что это именно так, то возводили этот идеал на высоту и несли его всюду, где только представлялась такая возможность.
И вот здесь, на полянке Дибривского леса, я впервые услышал от всех присутствующих крестьян: — Отныне ты наш украинский Батько, и мы умрём вместе с тобою. Веди нас в село против врага!
Нужно было быть революционером анархической ориентации, чтобы не увлечься и не пасть перед тем, чем тебя по наивности, но с открытой душой, честно и с глубокой верой награждала масса тружеников. Кажется, я таковым был. Кажется, все мои действия подтверждают это…

Нестор Махно

Рабочий-боевик и сподвижник Махно Пётр Аршинов — о природе социалистической интеллигенции.

О социалистической интеллигенции — русской и международной — писали много. Обыкновенно её хвалили, называя носительницей высших человеческих идеалов, поборницей вечной правды. Реже её бранили. Но всё написанное о ней — и хорошее, и худое — имеет один существенный недостаток: тот именно, что она сама себя определяла, сама себя хвалила или бранила. Для независимого ума рабочих и крестьян это совершенно неубедительно и не может иметь никакого значения в отношениях между нею и народом. Последний в этих отношениях будет считаться только с фактами.
Реальным, неопровержимым фактом в жизни социалистической интеллигенции является то, что она всегда пользовалась привилегированным социальным положением. Живя в привилегиях, интеллигенция стала привилегированной не только социально, но и психологически. Все её духовные устремления — то, что называется «общественным идеалом», — неизбежно несут в себе дух сословных привилегий. Мы находим его на протяжении всего общественного развития интеллигенции. Если мы возьмём эпоху декабристов как начало революционного движения интеллигенции, то, переходя последовательно через все этапы этого движения — народничество, народовольчество, марксизм и вообще социализм во всех его разветвлениях, — мы всюду находим этот ярко выраженный дух сословных привилегий.
Как бы ни был высок общественный идеал по своей внешности, но, раз он несёт в себе привилегии, за которые народ должен будет платить своим трудом и своими правами, он уже не есть полная правда. А общественный идеал, не представляющий народу полной правды, является ложью для него. Вот именно такой ложью является для народа вся идеология социалистической интеллигенции и она сама. Этот факт предопределяет всё во взаимоотношениях народа и интеллигенции. Народ никогда не забудет и не простит того, что за счёт его подневольного труда и бесправия известная общественная группа устраивала себе социальные привилегии и старалась перенести эти привилегии для себя в общество будущего.
Народ — одно, а демократия и её социалистическая идеология — другое, исподволь и лукаво подходящее к народу. Конечно, отдельные героические натуры, подобно Софье Перовской, стояли выше низменных привилегий, присущих социализму, но лишь потому, что представляли собой явление не классово-демократическое, а психологическое или этическое. Они — цветы жизни, украшение рода человеческого. Загоревшись страстью правды, они целиком шли на служение народу и своим прекрасным существованием ещё более оттеняли фальшивый характер социалистической идеологии. Народ никогда не забудет их и вечно будет носить в своём сердце великую любовь к ним.
Смутные политические искания русской интеллигенции 1825 года сложились через полстолетия в законченную социалистическую государственную систему, а она сама — в отчётливую общественно-экономическую группу: социалистическую демократию. Отношения между нею и народом определились окончательно: народ идёт к гражданскому и хозяйственному самоуправлению; демократия стремится к власти над ним. Связь между ними может держаться лишь путём хитрости, обмана и насилия, но никоим образом не естественно, в силу общности интересов. Они враждебны друг другу.
Сама государственная идея, идея принудительного управления массами, всегда была достоянием тех индивидов, в которых чувство равенства отсутствует и господствует инстинкт эгоизма, и для которых человеческая масса — сырой материал, лишённый воли, инициативы и сознания, неспособный к актам общественного самоуправления.
Всегда эта идея была достоянием господствующих привилегированных групп, стоящих вне трудового народа, — патриарших сословий, военной касты, дворянства, духовенства, торговой и промышленной буржуазии и т. д.
Не случайностью является то, что современный социализм оказался ревнивым служителем этой идеи: он есть идеология новой господской касты.

Если мы присмотримся внимательно к носителям и проповедникам государственного социализма, то увидим, что каждый из них преисполнен централистических устремлений, каждый из них смотрит на себя прежде всего как на центр, управляющий и повелевающий массами. Эта психологическая черта государственного социализма и его носителей есть прямое продолжение психологии прежних, уже вымерших или вымирающих господских групп.
Вторым основным фактом нашей революции является то, что рабочие и трудовое крестьянство остаются в прежнем положении «рабочих классов» — производителей, управляемых свыше властью.
Всё теперешнее так называемое социалистическое строительство, производимое в России, весь государственный аппарат управления страной, создание новых социально-политических отношений — всё это прежде всего является не чем иным, как сооружением нового классового господства над производителями, установлением новой социалистической власти над ними. План этого строительства и этого господства в течение десятков лет разрабатывался и подготовлялся вождями социалистической демократии и до русской революции был известен под названием коллективизма.

Нестор Махно о большевизме

«За последние годы, наблюдая опыты большевизма-коммунизма, буржуазия многое для себя уяснила. Она поняла, что эта своеобразная химера "научного государственного социализма" не может обойтись ни без её средств, ни даже без неё самой. Поняла и то, что смеяться над своими питомцами ей уже не к лицу. Ведь в системе этого социализма эксплуатация и насилие над трудовым большинством не уничтожаются, а лишь получают новые названия; разгульная жизнь и разврат бездельников не упраздняются, а, напротив, только крепнут и развиваются.

И потому сама средневековая инквизиция могла бы позавидовать этим людям. Мы же, понимая природу всякой власти, говорили вождям социализма и большевизма-коммунизма: стыдно! Вы так много писали и спорили с буржуазией о её зверствах над угнетёнными, с таким жаром отстаивали чистоту своих намерений и преданность труженикам на их освободительном пути.

Но, придя к власти, вы оказались столь жалкими лакеями — в одних случаях самой буржуазии, в других — её методов — что, сами постепенно превращаясь в новую буржуазию, вызвали бы удивление и насмешку даже у неё.»

Меня всё больше убеждает мысль: стремление управлять массами сверху — через одну централизованную партию — неизбежно выхолащивает сам дух революции. Такая система опирается не на живую энергию людей, а на куда более приземлённые вещи: с одной стороны — на стремление к выгоде и привилегиям узкого круга, с другой — на страх наказания, репрессий и самой смерти.
В результате уничтожается главное — революционный энтузиазм, готовность к самоорганизации, тот самый героический порыв, без которого никакие перемены невозможны. В критический момент такая власть остаётся без реальной опоры, изолированной от тех, от чьего имени она вроде бы говорит.
Отсюда и закономерный итог: поиск компромиссов с внешними силами, вплоть до соглашений с откровенно враждебными интересами. Потому что власть, оторванная от масс, вынуждена искать поддержку где угодно — только не в самих людях.
По сути, такая модель держится не на революционных инстинктах, а на «шкурных» — на желании спокойствия, передышки, на банальной боязни риска. И именно это роднит её с правыми социалистами, сколько бы она ни прикрывалась левыми лозунгами.
Неудивительно, что при этом начинается борьба против тех, кто сохраняет подлинно левую линию — против течений, которые развивают инициативу снизу, дух сопротивления, стремление к реальному преобразованию общества. Против тех, кто не хочет менять одну форму господства на другую.
Отсюда — систематическое давление и преследование: левых эсеров, максималистов, анархистов. Всех, кто не вписывается в вертикаль и отказывается подчиняться партийной дисциплине вместо живой революционной практики.
И вот тут, как по мне, важно не просто фиксировать этот исторический опыт, а делать из него выводы. Любая попытка подменить самоорганизацию централизованным управлением рано или поздно приводит к одному и тому же — к подавлению инициативы и вырождению самой идеи освобождения.
Революция либо строится снизу, либо в итоге оборачивается своей противоположностью.

Борцы за Советскую власть и Октябрьскую революцию, революционные народники из ПЛСР и ССРМ одними из первых подвергли критике её бюрократическое перерождение. Мария Спиридонова в «Открытом письме ЦК РКП(б)» (ноябрь 1918 г.) писала:
«Октябрьская революция, в которой мы шли вместе с вами [большевиками], должна была завершиться победой, поскольку её основания и лозунги были как объективно, так и субъективно необходимы в нашей исторической действительности, и они были единодушно поддержаны трудящимися массами. Это была подлинная революция трудящихся, и Советская власть действительно рождалась в её недрах…
Но ваша [большевиков] политика объективно обернулась сплошным обманом трудящихся.
Вместо социализированной промышленности — государственный капитализм и капиталистическая государственность; принудительно-эксплуатационный характер сохраняется, с небольшой лишь разницей в распределении прибыли — и то небольшой, поскольку ваше многочисленное чиновничество в этом строе поглотит больше, чем кучка буржуазии…»

С моей точки зрения, одна из ключевых идей революционных народников — это отказ от подмены живого движения масс властью организации. Они не отрицали роли инициативного меньшинства и революционной организации как таковой, но чётко проводили границу: организация не должна становиться над пролетариатом и командовать им.

Максималист Григорий Нестроев писал о позициях ССРМ:

«Максимализму чуждо стремление управлять массами, подменять программу народного максимализма программным максимализмом своей организации, ибо для него “освобождение рабочих – дело самих рабочих” — не звук пустой, не лозунг для вовлечения масс в борьбу для захвата власти и проведения затем своей программы, а девиз самоосвобождения, который, претворяясь в жизнь, только и может привести к победе социальной революции. Наша роль сводится только к роли помощников народных, к роли агитаторов и проповедников максимализма через наши организации, должных влиять на стихийное движение народа, направлять его на путь творчества новых, справедливых форм общественной жизни, влиять на народ примером, опытом и жизнью своею, сливаясь с ним, входя в организации, созданные самим народом, работая с ним на поле, на заводе, на фабрике и в казарме, пока она существует»
(Союз эсеров–максималистов. Документы. Публицистика. 1906–1924 годы. М., 2002. С. 269–270).
Иначе говоря, максималисты исходили из того, что революционная организация должна быть не управителем, а выразителем и помощником движения. Её задача — не подчинять пролетариат через принуждение или подкуп, а влиять на него убеждением, примером и собственной практикой. Это должна быть наиболее решительная, смелая и дальновидная часть класса, которая идёт впереди и увлекает за собой, а не отделяется в слой новых начальников.
Именно поэтому лозунг «Власть Советам, а не партиям!» был для ПЛСР и ССРМ не риторикой, а принципиальной позицией в ходе революции 1917–1921 годов: власть — снизу, от самих трудящихся, а не сверху, от партийных аппаратов.

В капиталистических странах организованный труд сам по себе не становится прямым двигателем переворота. И дело тут не только в «слабости» рабочих, как любят говорить сверху, а в том, как устроена сама система. Господство политической демократии постепенно размывает революционную психологию: борьба уводится в легальные рамки, в переговоры, в бесконечные компромиссы. Вместо того чтобы ставить вопрос о коренном переустройстве общества, рабочее движение всё чаще оказывается занятым ближайшими интересами — зарплатами, условиями труда, социальными гарантиями.
Это не мелочи, конечно. Но именно здесь и происходит подмена: энергия и воля масс не исчезают, а перенаправляются в безопасное для системы русло. Людей приучают мыслить в пределах дозволенного, в логике «улучшить, но не менять». В итоге даже растущая сила труда остаётся в этих рамках — она становится силой нереволюционной, встроенной в существующий порядок.
Отсюда простой, но неприятный вывод: рассчитывать на социальный переворот через механизмы политической демократии — иллюзия. Такая демократия не разрушает систему, а, наоборот, стабилизирует её, превращая борьбу в постепенность и соглашательство. И пока движение остаётся в этих границах, оно не выходит за пределы того, что капитализм готов переварить.

Собственно, если говорить о партийных формах организации пролетариата, то антиавторитарный социализм сам по себе их не отрицает. Вопрос ведь не в названии и не в форме как таковой, а в том, какую роль такая организация играет. Тот же Махно вместе с Петром Аршиновым допускали необходимость рабочей партии анархистов — но не как органа власти, не как структуры, которая должна встать над трудящимися, а как объединения единомышленников для координации борьбы и продвижения общих идей.
И здесь как раз проходит принципиальная граница. Почему вообще считается, что партия обязательно должна стремиться к власти? Кто сказал, что союз людей, объединённых одной идеологией и одной целью, непременно должен превращаться во властническую организацию? Это уже логика не освобождения, а подмены: сначала партия якобы действует от имени класса, а потом начинает говорить и решать вместо него.
Если партия — это не более чем союз людей, объединённых общими убеждениями и целью претворить их в жизнь, то её задача не в том, чтобы властвовать, а в том, чтобы помогать самоорганизации масс. Не командовать, не подменять, не строить новую иерархию, а быть лишь инструментом борьбы, который остаётся подчинённым самому движению трудящихся.
Проблема начинается там, где партия перестаёт быть средством и начинает видеть себя будущей властью. В этот момент она уже делает шаг от освобождения к новому господству. И тогда вместо уничтожения власти над трудом мы получаем всего лишь новую управляющую касту— нередко с красными знамёнами и революционной фразеологией, но всё с той же сутью начальства.