Современный анархизм слишком часто превращают в субкультурную позу, набор жестов, значков, шмоток и пустых разговоров о «свободе» без всякого понимания, ради чего вообще нужно ломать существующий порядок. Отсюда и весь этот анархизм говнарей: шуму много, пафоса ещё больше, а в сухом остатке — полное непонимание того, что анархизм без коммунизма вырождается либо в мелкобуржуазную болтовню, либо в безопасный для системы образ жизни. Поэтому полезно иногда возвращаться к тем текстам, где всё сказано прямо, жёстко и без нынешней мишуры.

«Анархизм-коммунизм — это основная цель, во имя которой анархическое движение возникло в разных странах, живёт и развивается и которую оно единственно преследует. Анархический коммунизм — основная цель революционного борющегося труда. Отнимите эту цель у рабочих классов — и у них пропадёт возможность освобождения. Это столь очевидно, что даже основоположники марксизма — Маркс и Энгельс — вынуждены были признать конечной целью пролетариата безгосударственный коммунизм, правда, переносимый ими в отдалённое будущее, когда государство, по выражению Энгельса, „стихийно отомрёт“».
(П. Аршинов, «К чему призывает Организационная платформа»)

Просто стоило сменить шалаш в Разливе на кабинет в Кремле — и сразу оказалось, что рабочий класс нужен только как декорация для власти, а не как сила, которая имеет право говорить своим голосом. Очень быстро выяснилось, что “диктатура пролетариата” в ленинском исполнении — это диктатура над пролетариатом, а вместо убеждения пришли ЧК, дубинка и тюремная камера. Письмо Мясникова хорошо тем, что здесь уже изнутри самой большевистской среды сказано главное: били вроде по буржуазии, а кровь шла у рабочих. И в этом, по сути, весь ранний советский режим — много разговоров о классе, и ещё больше страха перед живым, непослушным рабочим классом.
Из письма Г. Мясникова, одного из участников убийства Михаила Романова, Ленину:
«Когда дробите скулы мировой буржуазии, это хорошо, но вот беда: Вы замахиваетесь на буржуа, а бьете рабочего. Кто больше всего арестовывается за контрреволюцию теперь везде? Рабочие и крестьяне, это бесспорно. Коммунистического рабочего класса у нас нет. Есть просто рабочий класс, среди которого есть и монархисты, и анархисты, и кадеты, и эсеры (все это не обязательно партийные, а лишь по складу мыслей своих). Какое отношение к нему? Никаких рассуждений с кадетом-буржуа, адвокатом, доктором, профессором, — здесь одно лекарство — мордобитие. Другое дело — с рабочим классом. Нам надо его не в страхе держать, а идейно влиять на него и вести за собой, а потому не принуждение, а убеждение — вот линия, вот закон... Одну из самых больших государственных ежедневных газет придется сделать дискуссионной для всех оттенков общественной мысли. Советская власть будет содержать хулителей своих за свой счет, как делали римские императоры. Это и будет свобода печати при наших Российских условиях...
Не верите Вы в силу рабочего класса, не верите вы в его классовую политику, а верите в чиновников — это Ваша беда... Вы разве не знаете, что за такой разговор, какой веду я, не одна сотня и тысяча пролетариев сидит в тюрьме и ни одного буржуа не сидит, который так и вопроса ставить не будет? Если я хожу на воле, то потому, что я коммунист 15 лет, который свои коммунистические взгляды омыл страданиями, и ко всему этому меня знает рабочая масса, а если бы этого не было, а был бы я просто слесарь-коммунист того же завода, то где же бы я был? В Чека или больше того, меня бы “бежали”, как некогда я “бежал” Михаила Романова, как “бежали” Люксембург, Либкнехта. Еще раз: Вы замахиваетесь на буржуазию, а у меня кровь из зубов, а скулы трещат у нас, рабочих...»
Цит. по: Свободная мысль. 1992. № 1. С. 72.

Любители государства любят пугать людей сказками про то, что без полиции, чиновника и начальственной палки народ тут же одичает. Аршинов бьёт по этой брехне прямым свидетельством. В своих воспоминаниях «Два побега» он показывает, что был момент, когда власть из рабочих кварталов просто вымело, и вместо «хаоса» люди получили редкий, почти невероятный опыт свободы. Не сверху спущенной, не узаконенной чьей-то печатью, а своей — рабочей, уличной, живой. Потому такие отрывки и важны: в них революция показана не как смена одних хозяев другими, а как мгновение, когда низы действительно начали жить без хозяев вовсе.

Пётр Аршинов, из воспоминаний «Два побега»:
«В Кайдаках, на Чечеловке и особенно у нас на Амуре полиция была буквально разгромлена оружием анархистов. На Амуре полиция менялась неоднократно, но всякий раз, когда на место убитых околодочных и городовых из Екатеринослава присылали новых — последние на второй или третий день оказывались уже убитыми. Был момент, когда полицейские отказывались идти служить на Амур. Июль, август и сентябрь месяцы революционный Амур жил совсем без властей. На полотне железной дороги близ Днепра каждый вечер собирались рабочие массовки, где свободно лилось революционное слово анархистов и других партий. Это был поистине редкостный период безвластия, период полной свободы, о котором многие и многие амурские рабочие не без волнения вспоминают и по сей день».

Пётр Аршинов (1887 — после 1940) — революционер, публицист, анархист-коммунист, участник революционного подполья и террористической борьбы начала XX века. По происхождению сын крестьянина, по своей социальной и политической биографии — рабочий: с юности трудился слесарем в железнодорожных мастерских и на заводах, прошёл через стачки, подполье и боевые организации. Начав путь в большевистской партии, быстро разочаровался в её умеренности и примкнул к анархистам-коммунистам. Позднее стал одним из заметных деятелей махновского движения и автором воспоминаний о революции. В 1934 году вернулся в СССР, в 1938-м был арестован по сфабрикованному делу и стал жертвой сталинских репрессий.

Действительно, у власти своя природа и своя логика. Она не любит самодеятельности масс, не терпит живой инициативы снизу и почти неизбежно стремится всё подмять под себя, собрать полноту воли и решения в одних руках. Никто, в общем, и не спорит, что в начале большевики были вполне себе революционерами, людьми действия, людьми разрыва со старым миром. Но беда в том, что, прикоснувшись к государственной власти, они и сами начали быстро меняться. Там, где массы пытались действовать самостоятельно, власть всё чаще видела не союзника, а угрозу. Отсюда — удушение независимых советских начинаний, подавление вольных революционных движений, подчинение профсоюзов, а затем и открытая расправа со всеми, кто пытался напомнить, что революция делалась не ради новой начальственной пирамиды. В этом и состояло главное перерождение: вчерашние разрушители старого порядка, взяв в руки государственную машину, сами начали мыслить её интересами, смотреть на народ уже не как на творца истории, а как на объект управления.

Пожалуй, догматикам большевистского толка давно уже пора заново перечитать Маркса. Не того Маркса, которого потом причесали под нужды партийной диктатуры, а живого, настоящего. Потому что тут сказано предельно ясно: каждая партия видит зло лишь в чужой партии у власти, а не в самой сущности государства. Но именно этого большевистская ортодоксия признавать не хочет до сих пор — слишком уж удобно подменять критику государства мечтой о “своём” государстве.

Для того чтобы всерьёз судить об историческом значении того или иного коммунистического вождя, важно смотреть не на то, насколько успешно он решал задачи, которые веками решала буржуазная политика: захват и удержание власти, подавление конкурирующих слоёв, форсированная модернизация, строительство мощного государства. Во всём этом правящие классы и без коммунистических партий умели добиваться своего достаточно уверенно. Куда важнее другое: насколько деятельность подобных фигур действительно вела к самостоятельному возвышению пролетариата, к превращению его в реальную общественную силу, способную определять ход жизни снизу и от собственного имени.

Тем, кто и сегодня склонен поклоняться Ленину, Троцкому, Сталину или Мао, стоило бы прежде всего ответить не на вопрос о военных, государственных или хозяйственных успехах своих кумиров, а на более принципиальный: что именно было сделано ими для утверждения власти самого рабочего класса. Не власти партийной верхушки, не власти государственного аппарата, выступающего якобы от имени рабочих, а именно власти пролетариата как самостоятельного класса, действующего своей собственной волей и в собственных интересах.

Государственная идея и новая господская каста

Очень точный отрывок у Петра Аршинова. Здесь он разбирает не просто государство как аппарат, а саму государственную идею — то есть представление о том, что массами обязательно нужно управлять сверху, что народ сам по себе якобы не способен ни к инициативе, ни к самоуправлению.

«Сама государственная идея, идея принудительного управления массами, всегда была достоянием тех индивидов, у которых чувство равенства отсутствует, а господствует инстинкт эгоизма, и для которых человеческая масса — сырой материал, лишённый воли, инициативы и сознания, неспособный к актам общественного самоуправления.
Всегда эта идея была достоянием господских привилегированных групп, стоящих вне трудового народа, — патриарших сословий, военной касты, дворянства, духовенства, торговой и промышленной буржуазии и т. д.
Не случайно современный социализм оказался ревнивым служителем этой идеи: он стал идеологией новой господской касты. Если мы внимательно присмотримся к носителям и проповедникам государственного социализма, то увидим, что каждый из них преисполнен централистических устремлений, каждый смотрит на себя прежде всего как на центр, управляющий и повелевающий массами. Эта психологическая черта государственного социализма и его носителей есть прямое продолжение психологии прежних, уже вымерших или вымирающих господских групп».
Аршинов, как по мне, здесь попадает прямо в нерв проблемы.
Пока одни говорят о свободе, равенстве и освобождении труда, другие уже мыслят себя будущими распорядителями, организаторами и начальниками. Формы могут меняться, лозунги тоже, но суть остаётся прежней: масса для них — не живой творец новой жизни, а материал, которым надо руководить.
Именно поэтому всякий государственный социализм неизбежно скатывается к созданию новой верхушки. Не освобождение снизу, не самоуправление трудящихся, а очередная система командования, где вместо старых господ приходят новые — с «революционной» фразеологией, но с той же самой тягой повелевать.
В этом и состоит одна из главных мыслей анархизма: нельзя прийти к свободе через подчинение, нельзя построить равенство через аппарат господства, нельзя освободить массы, оставив над ними власть особой управляющей касты.

Пётр Аршинов, «История махновского движения»

4 апреля 1917 года Ленин выступил на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с докладом «Задачи пролетариата в данной революции», вошедшим в историю как «Апрельские тезисы». Среди ключевых положений этого выступления были требование немедленного выхода России из империалистической войны и решительное неприятие оборончества во всех его разновидностях.

Неудивительно, что одним из противников ленинской позиции оказался Г. В. Плеханов, который к тому моменту фактически выражал взгляды крайне правого, социал-шовинистического крыла российской социал-демократии. В своей статье, опубликованной в газете «Единство» под характерным названием «Тезисы Ленина и о том, почему бред бывает подчас весьма интересен», Плеханов пытался опровергнуть ленинские выводы и оправдать дальнейшее участие России в войне.

Одним из его главных доводов было утверждение, что Россия, вследствие слабого экономического развития, якобы не может рассматриваться как империалистическая держава, а сама выступает скорее объектом империалистического давления. Из этого он делал вывод, что война со стороны России носит не захватнический, а оборонительный, чуть ли не антиимпериалистический характер, и потому отвечает интересам рабочего класса.

Плеханов писал, что новейший империализм является порождением стран, достигших высшей ступени капиталистического развития, а Россия к таким странам не относится. Он ссылался на известное замечание Маркса о том, что трудящиеся в России страдают не только от капитализма, но и от его недостаточного развития. Следовательно, по его логике, русский капитал не мог играть самостоятельную и ведущую роль в империалистической политике.

Примечательно, что этот ход мысли не умер вместе с эпохой Плеханова. Даже спустя столетие подобные аргументы продолжают воспроизводить его идейные наследники — вроде профессора М. В. Попова и близких ему кругов, связанных с так называемой «Рабочей партией России». Как и прежде, марксистская фразеология здесь используется для вполне знакомой цели: оправдания поддержки собственной буржуазии и её политики.

Октябрь для многих стал символом освобождения трудящихся, но Аршинов напоминал: смена власти ещё не означает освобождения труда. Там, где массы ждали самоуправления, слишком часто вырастал новый аппарат принуждения. Ниже — сильный фрагмент из «Истории махновского движения».

https://telegra.ph/Istoriya-mahnovskogo-dvizheniya-04-09

Как, спрашивается, поступили бы современные большевистские секты с человеком, который сегодня высказал бы следующее мнение: «С первого момента победы недоверие массы рабочих должно быть направлено уже не против побеждённой реакционной партии, а против их бывших союзников, против партии, которая хочет единолично использовать общую победу»? Человека с такими взглядами они, вероятнее всего, немедленно объявили бы еретиком, ренегатом, раскольником и вышвырнули бы вон.
А ведь это высказывание отнюдь не новое. Оно было написано ещё в марте 1850 года Карлом Марксом — тем самым Карлом Марксом, из «Коммунистического манифеста» которого у каждого правоверного партийца принято выдёргивать удобные цитаты, забывая обо всём остальном. И именно этот Маркс писал: «Коммунисты не устанавливают никаких особых принципов, под которые они хотели бы подогнать пролетарское движение».

«Что же было характерно для махновского движения? Прежде всего — недоверие ко всем нетрудовым группам общества, стремление в революции отстоять свои подлинно классовые интересы и завоевать независимость труда.
Как бы коммунистическая партия ни мудрствовала, доказывая, что именно она является мозгом рабочего класса, что её власть — это власть рабочих и крестьян, всякому рабочему и крестьянину, не утратившему классового чутья и классового сознания, было ясно: трудящиеся города и деревни оттесняются от собственного дела в революции, власть берёт их под свой надзор, лишает их права на независимость и на какое бы то ни было самоуправление.
Именно стремление к полному самоуправлению трудящихся стало основой движения, зарождавшегося в самой глубине масс. Множеством путей, во множестве обстоятельств их мысль вновь и вновь направлялась к этому. Государственная деятельность коммунистической партии беспощадно подавляла такое стремление. Но именно деятельность этой самоуверенной, не терпящей возражений партии и подталкивала трудящихся к поиску собственных форм борьбы и собственного пути».
— Пётр Аршинов, История махновского движения

Особенно забавно читать такие строки Маркса на фоне всего последующего большевистского культа государства и партийной опеки над рабочим классом. Там, где Маркс пишет о необходимости уничтожения труда как отчуждённой формы существования и о низвержении государства, большевизм в итоге пришёл к прямо противоположному: к всеобщему огосударствлению, трудовой повинности, партийной иерархии и новому подчинению трудящихся. Поэтому подобные места неудобны для всех, кто пытается выдать большевистскую модель за естественное продолжение всей марксовой мысли.

К. Маркс, Ф. Энгельс, «Немецкая идеология»:
«Если беглые крепостные стремились только к тому, чтобы свободно развить и укрепить свои уже имевшиеся налицо условия существования, и поэтому в конечном счёте добились только свободного труда, то пролетарии, чтобы отстоять себя как личности, должны уничтожить имеющее место до настоящего времени условие своего собственного существования, которое является в то же время и условием существования всего предшествующего общества, т. е. должны уничтожить труд. Вот почему они находятся в прямой противоположности к той форме, в которой индивиды, составляющие общество, до сих пор выражали себя как некоторое целое, а именно к государству, и должны низвергнуть государство, чтобы утвердить себя как личности».

Я видел перед собой своих друзей-крестьян — этих безымянных революционных анархистов-борцов, которые в своей жизни не знали, что значит обманывать друг друга. Это были чистые крестьянские натуры, которых трудно было убедить в чём-либо, но если уж они понимали тебя и, проверив понятое, убеждались, что это именно так, то возводили этот идеал на высоту и несли его всюду, где только представлялась такая возможность.
И вот здесь, на полянке Дибривского леса, я впервые услышал от всех присутствующих крестьян: — Отныне ты наш украинский Батько, и мы умрём вместе с тобою. Веди нас в село против врага!
Нужно было быть революционером анархической ориентации, чтобы не увлечься и не пасть перед тем, чем тебя по наивности, но с открытой душой, честно и с глубокой верой награждала масса тружеников. Кажется, я таковым был. Кажется, все мои действия подтверждают это…

Нестор Махно

Рабочий-боевик и сподвижник Махно Пётр Аршинов — о природе социалистической интеллигенции.

О социалистической интеллигенции — русской и международной — писали много. Обыкновенно её хвалили, называя носительницей высших человеческих идеалов, поборницей вечной правды. Реже её бранили. Но всё написанное о ней — и хорошее, и худое — имеет один существенный недостаток: тот именно, что она сама себя определяла, сама себя хвалила или бранила. Для независимого ума рабочих и крестьян это совершенно неубедительно и не может иметь никакого значения в отношениях между нею и народом. Последний в этих отношениях будет считаться только с фактами.
Реальным, неопровержимым фактом в жизни социалистической интеллигенции является то, что она всегда пользовалась привилегированным социальным положением. Живя в привилегиях, интеллигенция стала привилегированной не только социально, но и психологически. Все её духовные устремления — то, что называется «общественным идеалом», — неизбежно несут в себе дух сословных привилегий. Мы находим его на протяжении всего общественного развития интеллигенции. Если мы возьмём эпоху декабристов как начало революционного движения интеллигенции, то, переходя последовательно через все этапы этого движения — народничество, народовольчество, марксизм и вообще социализм во всех его разветвлениях, — мы всюду находим этот ярко выраженный дух сословных привилегий.
Как бы ни был высок общественный идеал по своей внешности, но, раз он несёт в себе привилегии, за которые народ должен будет платить своим трудом и своими правами, он уже не есть полная правда. А общественный идеал, не представляющий народу полной правды, является ложью для него. Вот именно такой ложью является для народа вся идеология социалистической интеллигенции и она сама. Этот факт предопределяет всё во взаимоотношениях народа и интеллигенции. Народ никогда не забудет и не простит того, что за счёт его подневольного труда и бесправия известная общественная группа устраивала себе социальные привилегии и старалась перенести эти привилегии для себя в общество будущего.
Народ — одно, а демократия и её социалистическая идеология — другое, исподволь и лукаво подходящее к народу. Конечно, отдельные героические натуры, подобно Софье Перовской, стояли выше низменных привилегий, присущих социализму, но лишь потому, что представляли собой явление не классово-демократическое, а психологическое или этическое. Они — цветы жизни, украшение рода человеческого. Загоревшись страстью правды, они целиком шли на служение народу и своим прекрасным существованием ещё более оттеняли фальшивый характер социалистической идеологии. Народ никогда не забудет их и вечно будет носить в своём сердце великую любовь к ним.
Смутные политические искания русской интеллигенции 1825 года сложились через полстолетия в законченную социалистическую государственную систему, а она сама — в отчётливую общественно-экономическую группу: социалистическую демократию. Отношения между нею и народом определились окончательно: народ идёт к гражданскому и хозяйственному самоуправлению; демократия стремится к власти над ним. Связь между ними может держаться лишь путём хитрости, обмана и насилия, но никоим образом не естественно, в силу общности интересов. Они враждебны друг другу.
Сама государственная идея, идея принудительного управления массами, всегда была достоянием тех индивидов, в которых чувство равенства отсутствует и господствует инстинкт эгоизма, и для которых человеческая масса — сырой материал, лишённый воли, инициативы и сознания, неспособный к актам общественного самоуправления.
Всегда эта идея была достоянием господствующих привилегированных групп, стоящих вне трудового народа, — патриарших сословий, военной касты, дворянства, духовенства, торговой и промышленной буржуазии и т. д.
Не случайностью является то, что современный социализм оказался ревнивым служителем этой идеи: он есть идеология новой господской касты.

Если мы присмотримся внимательно к носителям и проповедникам государственного социализма, то увидим, что каждый из них преисполнен централистических устремлений, каждый из них смотрит на себя прежде всего как на центр, управляющий и повелевающий массами. Эта психологическая черта государственного социализма и его носителей есть прямое продолжение психологии прежних, уже вымерших или вымирающих господских групп.
Вторым основным фактом нашей революции является то, что рабочие и трудовое крестьянство остаются в прежнем положении «рабочих классов» — производителей, управляемых свыше властью.
Всё теперешнее так называемое социалистическое строительство, производимое в России, весь государственный аппарат управления страной, создание новых социально-политических отношений — всё это прежде всего является не чем иным, как сооружением нового классового господства над производителями, установлением новой социалистической власти над ними. План этого строительства и этого господства в течение десятков лет разрабатывался и подготовлялся вождями социалистической демократии и до русской революции был известен под названием коллективизма.

Нестор Махно о большевизме

«За последние годы, наблюдая опыты большевизма-коммунизма, буржуазия многое для себя уяснила. Она поняла, что эта своеобразная химера "научного государственного социализма" не может обойтись ни без её средств, ни даже без неё самой. Поняла и то, что смеяться над своими питомцами ей уже не к лицу. Ведь в системе этого социализма эксплуатация и насилие над трудовым большинством не уничтожаются, а лишь получают новые названия; разгульная жизнь и разврат бездельников не упраздняются, а, напротив, только крепнут и развиваются.

И потому сама средневековая инквизиция могла бы позавидовать этим людям. Мы же, понимая природу всякой власти, говорили вождям социализма и большевизма-коммунизма: стыдно! Вы так много писали и спорили с буржуазией о её зверствах над угнетёнными, с таким жаром отстаивали чистоту своих намерений и преданность труженикам на их освободительном пути.

Но, придя к власти, вы оказались столь жалкими лакеями — в одних случаях самой буржуазии, в других — её методов — что, сами постепенно превращаясь в новую буржуазию, вызвали бы удивление и насмешку даже у неё.»