22 марта 1909 года бакинская пресса сообщала об убийстве агента сыскной полиции Гучиева и городового Шабанова. Современники прямо связывали это с недавними арестами анархистов, в которых участвовал Гучиев: ему уже посылали угрозы. Типичная логика той поры — полиция бьёт по подполью, подполье отвечает адресной местью.
Революционный социализм нельзя понимать как государственную систему мер, проводимых от имени народа. Такой взгляд искажает саму суть дела. Социализм начинается не тогда, когда особая сила объявляет, что будет действовать в интересах трудящихся. Он начинается там, где сами трудящиеся входят в историю не как поддержка чужой программы, а как самостоятельная сила, способная определять направление общественной жизни.
Из этого вытекает и наше отношение к государственному социализму. Его историческая слабость была не только в жестокости, не в отдельных ошибках, не в случайных перегибах, а в самом принципе. Он слишком легко принимал переход имущества в руки государства за решение общественного вопроса. Но передать фабрику, землю или транспорт государству — ещё не значит передать их обществу. Если управление остаётся отделённым от народа, если командование сохраняется сверху, если инициативу масс считают опасной, а самодеятельность терпят лишь до тех пор, пока она покорна, то под новой оболочкой воспроизводится старое отношение: меньшинство управляет, большинство исполняет.
Революционный социализм отвергает именно это. Он не признаёт освобождения, которое приходит как приказ. Не признаёт социализма, который строится на недоверии к массам. Не признаёт такой революции, в которой народ используется как сила разрушения, но не допускается как сила созидания. Там, где от трудящихся требуют только жертвы, дисциплины и терпения, а не участия в самом переустройстве общества, там уже заложено новое отчуждение.
Отсюда следует и первый вывод. Освобождение труда не может быть заменено управлением трудом, даже если это управление прикрывается самыми радикальными словами. Если трудящийся не становится действительным участником власти, хозяйства и общественного устройства, он остаётся подчинённым. А значит, задача революционного социализма — не просто уничтожить старого хозяина, а не допустить появления нового.
В этом его основное отличие и от либеральной политики, и от социализма государственно-централистского толка. Либерализм готов дать человеку формальное право и оставить нетронутым его материальное подчинение. Государственный социализм готов дать человеку социальное обещание и отнять у него реальное участие. Революционный социализм не согласен ни на то, ни на другое. Он требует, чтобы свобода и социальное равенство шли вместе, чтобы политическая и хозяйственная жизнь не отрывались друг от друга, чтобы народ не был приложением к революции, а был её содержанием.
Поэтому мы и возвращаемся к этой традиции. Не ради памяти, а ради ясности. Она напоминает о вещи, которую слишком часто стараются забыть: всякий раз, когда освобождение начинают понимать как дело особой силы, стоящей над массами, оно перестаёт быть освобождением в строгом смысле слова. И наоборот: только там, где трудящиеся сами становятся хозяевами своей борьбы, своей организации и своей будущей жизни, социализм перестаёт быть словом и начинает становиться общественной действительностью.
Из этого вытекает и наше отношение к государственному социализму. Его историческая слабость была не только в жестокости, не в отдельных ошибках, не в случайных перегибах, а в самом принципе. Он слишком легко принимал переход имущества в руки государства за решение общественного вопроса. Но передать фабрику, землю или транспорт государству — ещё не значит передать их обществу. Если управление остаётся отделённым от народа, если командование сохраняется сверху, если инициативу масс считают опасной, а самодеятельность терпят лишь до тех пор, пока она покорна, то под новой оболочкой воспроизводится старое отношение: меньшинство управляет, большинство исполняет.
Революционный социализм отвергает именно это. Он не признаёт освобождения, которое приходит как приказ. Не признаёт социализма, который строится на недоверии к массам. Не признаёт такой революции, в которой народ используется как сила разрушения, но не допускается как сила созидания. Там, где от трудящихся требуют только жертвы, дисциплины и терпения, а не участия в самом переустройстве общества, там уже заложено новое отчуждение.
Отсюда следует и первый вывод. Освобождение труда не может быть заменено управлением трудом, даже если это управление прикрывается самыми радикальными словами. Если трудящийся не становится действительным участником власти, хозяйства и общественного устройства, он остаётся подчинённым. А значит, задача революционного социализма — не просто уничтожить старого хозяина, а не допустить появления нового.
В этом его основное отличие и от либеральной политики, и от социализма государственно-централистского толка. Либерализм готов дать человеку формальное право и оставить нетронутым его материальное подчинение. Государственный социализм готов дать человеку социальное обещание и отнять у него реальное участие. Революционный социализм не согласен ни на то, ни на другое. Он требует, чтобы свобода и социальное равенство шли вместе, чтобы политическая и хозяйственная жизнь не отрывались друг от друга, чтобы народ не был приложением к революции, а был её содержанием.
Поэтому мы и возвращаемся к этой традиции. Не ради памяти, а ради ясности. Она напоминает о вещи, которую слишком часто стараются забыть: всякий раз, когда освобождение начинают понимать как дело особой силы, стоящей над массами, оно перестаёт быть освобождением в строгом смысле слова. И наоборот: только там, где трудящиеся сами становятся хозяевами своей борьбы, своей организации и своей будущей жизни, социализм перестаёт быть словом и начинает становиться общественной действительностью.
Это текст о Нечаеве и о том, как под видом революции может утвердиться совсем другая логика — логика слепого подчинения, жестокости и презрения к человеку. И о том, почему такой тип мышления оказался удивительно живучим.
https://telegra.ph/Nechaevshchina-03-23
https://telegra.ph/Nechaevshchina-03-23
👎1
Цитата дня
«Много средств пущено в ход владыками жизни: нравственность, право, справедливость, родина, нация, вера и др. „жупелы“ бабушек наших — всё для того, чтобы не разрушить, не поколебать стойла, в которое введён „рабочий“, чтобы он не сорвал намордник и не растерзал хозяина».
— Андрей Андреев, «Неонигилизм»
«Много средств пущено в ход владыками жизни: нравственность, право, справедливость, родина, нация, вера и др. „жупелы“ бабушек наших — всё для того, чтобы не разрушить, не поколебать стойла, в которое введён „рабочий“, чтобы он не сорвал намордник и не растерзал хозяина».
— Андрей Андреев, «Неонигилизм»
❤1
«Рабочие-боевики, смело шедшие навстречу смерти, — это были те безымянные герои, которые сотнями погибали в эпоху реакции. Тихо живут они, тихо сходят в могилу. Лишь об одном из них нельзя умолчать. Это был совершенно молодой максималист, сын рабочего, ещё ученик. Его влекла к себе опасность — террор, экспроприации, нападения. Он с увлечением говорил о смерти во время „дела“, даже не для революционного „дела“. Смерть ради смерти, подвиг ради подвига — в этом он усматривал красоту жизни».
Григорий Нестроев, «Из дневника максималиста»
Григорий Нестроев, «Из дневника максималиста»
❤1
Чтобы понять внутреннюю силу максималистской экономической программы, недостаточно перечислить её основные положения. Необходимо увидеть, против чего именно она была направлена и какую историческую опасность стремилась предупредить. Максимализм вырос в эпоху, когда сам социализм начинал раскалываться на два противоположных понимания. В одном случае под социализмом всё чаще стали понимать концентрацию хозяйственной и политической власти в руках центра, превращение государства в верховного распорядителя труда, подчинение всей общественной жизни задачам единого аппарата. В другом случае социализм мыслился как последовательное освобождение труда, как разрушение всякой власти, стоящей над производителем, как превращение самих трудящихся в силу, организующую общество. Максимализм принадлежал ко второй линии. Именно поэтому он с такой настойчивостью отвергал смешение социализации с национализацией.
Для него национализация была опасна не только потому, что порождала бюрократию. Она была опасна глубже: она сохраняла старую психологию общественных отношений. Рабочий продолжал смотреть на предприятие как на нечто внешнее по отношению к себе. Вчера оно принадлежало капиталисту, сегодня — государству. Вчера ему противостоял частный хозяин, сегодня — директор, назначенный ведомством, комиссариатом, советом народного хозяйства или партийным центром. Но и в том и в другом случае производитель остаётся лишь исполнителем. Он работает не как хозяин общего дела, а как наёмная сила, лишённая власти над собственным трудом. Между тем максимализм видел в уничтожении именно этой психологической и организационной подчинённости главное условие новой жизни.
Здесь лежит и объяснение той большой роли, которую в максималистской системе занимает понятие самодеятельности масс. Это слово у максималистов не означает простого стихийного движения и не тождественно бесформенной активности. Самодеятельность — это способность трудящихся самостоятельно решать вопросы своего хозяйственного существования, вырабатывать формы организации, нести ответственность за производство, распределение и дисциплину. Массы должны не просто поддерживать революцию и не только голосовать за её органы; они должны стать живой тканью нового строя. Там, где эта самодеятельность заменяется начальственным управлением, революция теряет свой социалистический смысл, даже если все внешние лозунги продолжают звучать по-прежнему.
Поэтому максимализм так резко выступает против системы, при которой рабочему классу предлагается довольствоваться контролем над чужим управлением. Рабочий контроль, если под ним понимать надзор над администрацией, оставленной на своём месте, есть лишь половинчатая и нестойкая мера. Он может иметь значение как временный эпизод борьбы, как переходное требование, как форма давления на старый строй. Но он не решает вопроса по существу. Максимализм требует не контроля над хозяином, а упразднения самого отношения хозяина и исполнителя. Не рабочий должен контролировать чужое управление, а рабочее управление должно стать основой всей хозяйственной жизни.
Для него национализация была опасна не только потому, что порождала бюрократию. Она была опасна глубже: она сохраняла старую психологию общественных отношений. Рабочий продолжал смотреть на предприятие как на нечто внешнее по отношению к себе. Вчера оно принадлежало капиталисту, сегодня — государству. Вчера ему противостоял частный хозяин, сегодня — директор, назначенный ведомством, комиссариатом, советом народного хозяйства или партийным центром. Но и в том и в другом случае производитель остаётся лишь исполнителем. Он работает не как хозяин общего дела, а как наёмная сила, лишённая власти над собственным трудом. Между тем максимализм видел в уничтожении именно этой психологической и организационной подчинённости главное условие новой жизни.
Здесь лежит и объяснение той большой роли, которую в максималистской системе занимает понятие самодеятельности масс. Это слово у максималистов не означает простого стихийного движения и не тождественно бесформенной активности. Самодеятельность — это способность трудящихся самостоятельно решать вопросы своего хозяйственного существования, вырабатывать формы организации, нести ответственность за производство, распределение и дисциплину. Массы должны не просто поддерживать революцию и не только голосовать за её органы; они должны стать живой тканью нового строя. Там, где эта самодеятельность заменяется начальственным управлением, революция теряет свой социалистический смысл, даже если все внешние лозунги продолжают звучать по-прежнему.
Поэтому максимализм так резко выступает против системы, при которой рабочему классу предлагается довольствоваться контролем над чужим управлением. Рабочий контроль, если под ним понимать надзор над администрацией, оставленной на своём месте, есть лишь половинчатая и нестойкая мера. Он может иметь значение как временный эпизод борьбы, как переходное требование, как форма давления на старый строй. Но он не решает вопроса по существу. Максимализм требует не контроля над хозяином, а упразднения самого отношения хозяина и исполнителя. Не рабочий должен контролировать чужое управление, а рабочее управление должно стать основой всей хозяйственной жизни.
Организационная платформа Всеобщего союза анархистов об анархическом коммунизме, 1926 год:
«Анархизм общечеловечен лишь в том смысле, в каком идеалы трудовых масс оздоравливают жизнь всех людей и в каком судьба настоящего и будущего человечества связана с судьбою порабощенного труда. Победят трудовые массы — и возродится всё человечество. Не победят — в мире по-прежнему будут царствовать насилие, эксплуатация, рабство, угнетение.
Зарождение, расцвет и осуществление анархических идеалов коренится в жизни трудовых масс, в их борьбе и неразрывно связаны с общею их судьбою. Анархизм стремится к пересозданию современного буржуазного капиталистического общества в такое общество, которое обеспечило бы трудящимся плоды их труда, свободу, независимость, социальное и политическое равенство. Этим обществом является Анархический Коммунизм. В нём находят полное своё выражение не только общественная солидарность, но и идея свободной личности, причём развитие обеих идей находится в тесной между собою связи.
Анархический коммунизм находит, что единственным творцом всех общественных ценностей является труд — физический и умственный, — и ему одному принадлежит право руководства всей хозяйственной и общественной жизнью. Поэтому Анархический Коммунизм ни в какой степени не оправдывает и не допускает существования нетрудовых классов. Поскольку эти классы сохранятся наряду с Анархическим Коммунизмом, последний не берёт на себя обязанности в отношении их. Лишь в случае, когда нетрудовые классы решат стать трудовыми и пожелают жить в общественном строе Анархического Коммунизма на общих основаниях, они займут в нём равное со всеми остальными положение, то есть положение свободных членов общества, пользующихся правами этого общества и несущих на себе общие обязанности.
Анархический Коммунизм стремится к устранению всякой эксплуатации и всякого насилия над личностью и трудовыми массами. В целях этого он выдвигает такую экономическую и социальную базу, которая сведёт в одно целое всю хозяйственную и общественную жизнь страны, обеспечит каждой личности равное со всеми положение и даст максимум благ. Этой базой является обобществление в форме социализации всех средств и орудий производства — промышленности, транспорта, земли, источников сырья и т. д. — и построение органов народного хозяйства на основе равенства и самоуправления трудовых классов.
В пределах этого самоуправляющегося общества тружеников Анархический Коммунизм устанавливает принцип равноценности и равноправности каждой личности — не личности „вообще“, не „мистической личности“, не „личности-идеи“. Из принципа равноценности и равноправности личности, а также из того, что ценность труда каждой отдельной личности не может быть измерена и оценена, вытекает основной социально-правовой и экономический принцип Анархического Коммунизма: „От каждого по способностям, каждому по потребностям“».
«Анархизм общечеловечен лишь в том смысле, в каком идеалы трудовых масс оздоравливают жизнь всех людей и в каком судьба настоящего и будущего человечества связана с судьбою порабощенного труда. Победят трудовые массы — и возродится всё человечество. Не победят — в мире по-прежнему будут царствовать насилие, эксплуатация, рабство, угнетение.
Зарождение, расцвет и осуществление анархических идеалов коренится в жизни трудовых масс, в их борьбе и неразрывно связаны с общею их судьбою. Анархизм стремится к пересозданию современного буржуазного капиталистического общества в такое общество, которое обеспечило бы трудящимся плоды их труда, свободу, независимость, социальное и политическое равенство. Этим обществом является Анархический Коммунизм. В нём находят полное своё выражение не только общественная солидарность, но и идея свободной личности, причём развитие обеих идей находится в тесной между собою связи.
Анархический коммунизм находит, что единственным творцом всех общественных ценностей является труд — физический и умственный, — и ему одному принадлежит право руководства всей хозяйственной и общественной жизнью. Поэтому Анархический Коммунизм ни в какой степени не оправдывает и не допускает существования нетрудовых классов. Поскольку эти классы сохранятся наряду с Анархическим Коммунизмом, последний не берёт на себя обязанности в отношении их. Лишь в случае, когда нетрудовые классы решат стать трудовыми и пожелают жить в общественном строе Анархического Коммунизма на общих основаниях, они займут в нём равное со всеми остальными положение, то есть положение свободных членов общества, пользующихся правами этого общества и несущих на себе общие обязанности.
Анархический Коммунизм стремится к устранению всякой эксплуатации и всякого насилия над личностью и трудовыми массами. В целях этого он выдвигает такую экономическую и социальную базу, которая сведёт в одно целое всю хозяйственную и общественную жизнь страны, обеспечит каждой личности равное со всеми положение и даст максимум благ. Этой базой является обобществление в форме социализации всех средств и орудий производства — промышленности, транспорта, земли, источников сырья и т. д. — и построение органов народного хозяйства на основе равенства и самоуправления трудовых классов.
В пределах этого самоуправляющегося общества тружеников Анархический Коммунизм устанавливает принцип равноценности и равноправности каждой личности — не личности „вообще“, не „мистической личности“, не „личности-идеи“. Из принципа равноценности и равноправности личности, а также из того, что ценность труда каждой отдельной личности не может быть измерена и оценена, вытекает основной социально-правовой и экономический принцип Анархического Коммунизма: „От каждого по способностям, каждому по потребностям“».
В этот день — 28 марта 1917
28 марта 1917 года, за несколько дней до возвращения Ленина, на Всероссийской конференции большевиков в Петрограде обсуждали возможность объединения с меньшевиками. И Сталин тогда допускал, что такое объединение возможно. Хорошая дата для тех, кто любит задним числом рисовать большевизм чем-то монолитным, железным и будто бы с самого начала абсолютно цельным.
Реальная история была куда менее героической и куда более шаткой. В марте 1917 внутри большевистской верхушки хватало колебаний, компромиссности и готовности договариваться с теми, кого потом будут изображать чуть ли не принципиальными и вечными противниками. Все эти сказки про изначально безупречную линию партии появились уже потом, когда победивший большевизм начал переписывать собственное прошлое под нужный миф.
Так что 28 марта — хороший повод напомнить простую вещь: многие “железные принципы” большевизма были вовсе не железными. А многое из того, что позже выдавали за твёрдость и последовательность, в 1917 году выглядело как обычный политический оппортунизм.
28 марта 1917 года, за несколько дней до возвращения Ленина, на Всероссийской конференции большевиков в Петрограде обсуждали возможность объединения с меньшевиками. И Сталин тогда допускал, что такое объединение возможно. Хорошая дата для тех, кто любит задним числом рисовать большевизм чем-то монолитным, железным и будто бы с самого начала абсолютно цельным.
Реальная история была куда менее героической и куда более шаткой. В марте 1917 внутри большевистской верхушки хватало колебаний, компромиссности и готовности договариваться с теми, кого потом будут изображать чуть ли не принципиальными и вечными противниками. Все эти сказки про изначально безупречную линию партии появились уже потом, когда победивший большевизм начал переписывать собственное прошлое под нужный миф.
Так что 28 марта — хороший повод напомнить простую вещь: многие “железные принципы” большевизма были вовсе не железными. А многое из того, что позже выдавали за твёрдость и последовательность, в 1917 году выглядело как обычный политический оппортунизм.
Эррико Малатеста размышляет об отношении различных социалистов к Первой мировой войне (1914–1918). Поднимая на словах знамя интернационализма и классовой борьбы, многие революционеры на практике проявили свою непоследовательность и социал-патриотизм (в смысле поддержки империалистических, антинародных войн). Статья написана в самом начале Первой мировой войны, но уже тогда предсказала будущие ошибки и заблуждения (например, эсера Бориса Савинкова, выступавшего за продолжение войны после революции 1917 года в России, а также анархо-коммуниста Петра Кропоткина и социал-демократа Георгия Плеханова, призывавших к тому же). Малатеста с классовых позиций анализирует эту ситуацию, предлагает по-настоящему интернациональное решение, не впадая в патриотическую истерию, и призывает революционеров исходить из логики эффективности интернациональной борьбы за освобождение угнетённого класса.
https://telegra.ph/Anarhisty-zabyli-svoi-principy-04-02
https://telegra.ph/Anarhisty-zabyli-svoi-principy-04-02
Современный анархизм слишком часто превращают в субкультурную позу, набор жестов, значков, шмоток и пустых разговоров о «свободе» без всякого понимания, ради чего вообще нужно ломать существующий порядок. Отсюда и весь этот анархизм говнарей: шуму много, пафоса ещё больше, а в сухом остатке — полное непонимание того, что анархизм без коммунизма вырождается либо в мелкобуржуазную болтовню, либо в безопасный для системы образ жизни. Поэтому полезно иногда возвращаться к тем текстам, где всё сказано прямо, жёстко и без нынешней мишуры.
«Анархизм-коммунизм — это основная цель, во имя которой анархическое движение возникло в разных странах, живёт и развивается и которую оно единственно преследует. Анархический коммунизм — основная цель революционного борющегося труда. Отнимите эту цель у рабочих классов — и у них пропадёт возможность освобождения. Это столь очевидно, что даже основоположники марксизма — Маркс и Энгельс — вынуждены были признать конечной целью пролетариата безгосударственный коммунизм, правда, переносимый ими в отдалённое будущее, когда государство, по выражению Энгельса, „стихийно отомрёт“».
(П. Аршинов, «К чему призывает Организационная платформа»)
«Анархизм-коммунизм — это основная цель, во имя которой анархическое движение возникло в разных странах, живёт и развивается и которую оно единственно преследует. Анархический коммунизм — основная цель революционного борющегося труда. Отнимите эту цель у рабочих классов — и у них пропадёт возможность освобождения. Это столь очевидно, что даже основоположники марксизма — Маркс и Энгельс — вынуждены были признать конечной целью пролетариата безгосударственный коммунизм, правда, переносимый ими в отдалённое будущее, когда государство, по выражению Энгельса, „стихийно отомрёт“».
(П. Аршинов, «К чему призывает Организационная платформа»)
Просто стоило сменить шалаш в Разливе на кабинет в Кремле — и сразу оказалось, что рабочий класс нужен только как декорация для власти, а не как сила, которая имеет право говорить своим голосом. Очень быстро выяснилось, что “диктатура пролетариата” в ленинском исполнении — это диктатура над пролетариатом, а вместо убеждения пришли ЧК, дубинка и тюремная камера. Письмо Мясникова хорошо тем, что здесь уже изнутри самой большевистской среды сказано главное: били вроде по буржуазии, а кровь шла у рабочих. И в этом, по сути, весь ранний советский режим — много разговоров о классе, и ещё больше страха перед живым, непослушным рабочим классом.
Из письма Г. Мясникова, одного из участников убийства Михаила Романова, Ленину:
«Когда дробите скулы мировой буржуазии, это хорошо, но вот беда: Вы замахиваетесь на буржуа, а бьете рабочего. Кто больше всего арестовывается за контрреволюцию теперь везде? Рабочие и крестьяне, это бесспорно. Коммунистического рабочего класса у нас нет. Есть просто рабочий класс, среди которого есть и монархисты, и анархисты, и кадеты, и эсеры (все это не обязательно партийные, а лишь по складу мыслей своих). Какое отношение к нему? Никаких рассуждений с кадетом-буржуа, адвокатом, доктором, профессором, — здесь одно лекарство — мордобитие. Другое дело — с рабочим классом. Нам надо его не в страхе держать, а идейно влиять на него и вести за собой, а потому не принуждение, а убеждение — вот линия, вот закон... Одну из самых больших государственных ежедневных газет придется сделать дискуссионной для всех оттенков общественной мысли. Советская власть будет содержать хулителей своих за свой счет, как делали римские императоры. Это и будет свобода печати при наших Российских условиях...
Не верите Вы в силу рабочего класса, не верите вы в его классовую политику, а верите в чиновников — это Ваша беда... Вы разве не знаете, что за такой разговор, какой веду я, не одна сотня и тысяча пролетариев сидит в тюрьме и ни одного буржуа не сидит, который так и вопроса ставить не будет? Если я хожу на воле, то потому, что я коммунист 15 лет, который свои коммунистические взгляды омыл страданиями, и ко всему этому меня знает рабочая масса, а если бы этого не было, а был бы я просто слесарь-коммунист того же завода, то где же бы я был? В Чека или больше того, меня бы “бежали”, как некогда я “бежал” Михаила Романова, как “бежали” Люксембург, Либкнехта. Еще раз: Вы замахиваетесь на буржуазию, а у меня кровь из зубов, а скулы трещат у нас, рабочих...»
Цит. по: Свободная мысль. 1992. № 1. С. 72.
Из письма Г. Мясникова, одного из участников убийства Михаила Романова, Ленину:
«Когда дробите скулы мировой буржуазии, это хорошо, но вот беда: Вы замахиваетесь на буржуа, а бьете рабочего. Кто больше всего арестовывается за контрреволюцию теперь везде? Рабочие и крестьяне, это бесспорно. Коммунистического рабочего класса у нас нет. Есть просто рабочий класс, среди которого есть и монархисты, и анархисты, и кадеты, и эсеры (все это не обязательно партийные, а лишь по складу мыслей своих). Какое отношение к нему? Никаких рассуждений с кадетом-буржуа, адвокатом, доктором, профессором, — здесь одно лекарство — мордобитие. Другое дело — с рабочим классом. Нам надо его не в страхе держать, а идейно влиять на него и вести за собой, а потому не принуждение, а убеждение — вот линия, вот закон... Одну из самых больших государственных ежедневных газет придется сделать дискуссионной для всех оттенков общественной мысли. Советская власть будет содержать хулителей своих за свой счет, как делали римские императоры. Это и будет свобода печати при наших Российских условиях...
Не верите Вы в силу рабочего класса, не верите вы в его классовую политику, а верите в чиновников — это Ваша беда... Вы разве не знаете, что за такой разговор, какой веду я, не одна сотня и тысяча пролетариев сидит в тюрьме и ни одного буржуа не сидит, который так и вопроса ставить не будет? Если я хожу на воле, то потому, что я коммунист 15 лет, который свои коммунистические взгляды омыл страданиями, и ко всему этому меня знает рабочая масса, а если бы этого не было, а был бы я просто слесарь-коммунист того же завода, то где же бы я был? В Чека или больше того, меня бы “бежали”, как некогда я “бежал” Михаила Романова, как “бежали” Люксембург, Либкнехта. Еще раз: Вы замахиваетесь на буржуазию, а у меня кровь из зубов, а скулы трещат у нас, рабочих...»
Цит. по: Свободная мысль. 1992. № 1. С. 72.
🥴1
Любители государства любят пугать людей сказками про то, что без полиции, чиновника и начальственной палки народ тут же одичает. Аршинов бьёт по этой брехне прямым свидетельством. В своих воспоминаниях «Два побега» он показывает, что был момент, когда власть из рабочих кварталов просто вымело, и вместо «хаоса» люди получили редкий, почти невероятный опыт свободы. Не сверху спущенной, не узаконенной чьей-то печатью, а своей — рабочей, уличной, живой. Потому такие отрывки и важны: в них революция показана не как смена одних хозяев другими, а как мгновение, когда низы действительно начали жить без хозяев вовсе.
Пётр Аршинов, из воспоминаний «Два побега»:
«В Кайдаках, на Чечеловке и особенно у нас на Амуре полиция была буквально разгромлена оружием анархистов. На Амуре полиция менялась неоднократно, но всякий раз, когда на место убитых околодочных и городовых из Екатеринослава присылали новых — последние на второй или третий день оказывались уже убитыми. Был момент, когда полицейские отказывались идти служить на Амур. Июль, август и сентябрь месяцы революционный Амур жил совсем без властей. На полотне железной дороги близ Днепра каждый вечер собирались рабочие массовки, где свободно лилось революционное слово анархистов и других партий. Это был поистине редкостный период безвластия, период полной свободы, о котором многие и многие амурские рабочие не без волнения вспоминают и по сей день».
Пётр Аршинов, из воспоминаний «Два побега»:
«В Кайдаках, на Чечеловке и особенно у нас на Амуре полиция была буквально разгромлена оружием анархистов. На Амуре полиция менялась неоднократно, но всякий раз, когда на место убитых околодочных и городовых из Екатеринослава присылали новых — последние на второй или третий день оказывались уже убитыми. Был момент, когда полицейские отказывались идти служить на Амур. Июль, август и сентябрь месяцы революционный Амур жил совсем без властей. На полотне железной дороги близ Днепра каждый вечер собирались рабочие массовки, где свободно лилось революционное слово анархистов и других партий. Это был поистине редкостный период безвластия, период полной свободы, о котором многие и многие амурские рабочие не без волнения вспоминают и по сей день».
Пётр Аршинов (1887 — после 1940) — революционер, публицист, анархист-коммунист, участник революционного подполья и террористической борьбы начала XX века. По происхождению сын крестьянина, по своей социальной и политической биографии — рабочий: с юности трудился слесарем в железнодорожных мастерских и на заводах, прошёл через стачки, подполье и боевые организации. Начав путь в большевистской партии, быстро разочаровался в её умеренности и примкнул к анархистам-коммунистам. Позднее стал одним из заметных деятелей махновского движения и автором воспоминаний о революции. В 1934 году вернулся в СССР, в 1938-м был арестован по сфабрикованному делу и стал жертвой сталинских репрессий.
Действительно, у власти своя природа и своя логика. Она не любит самодеятельности масс, не терпит живой инициативы снизу и почти неизбежно стремится всё подмять под себя, собрать полноту воли и решения в одних руках. Никто, в общем, и не спорит, что в начале большевики были вполне себе революционерами, людьми действия, людьми разрыва со старым миром. Но беда в том, что, прикоснувшись к государственной власти, они и сами начали быстро меняться. Там, где массы пытались действовать самостоятельно, власть всё чаще видела не союзника, а угрозу. Отсюда — удушение независимых советских начинаний, подавление вольных революционных движений, подчинение профсоюзов, а затем и открытая расправа со всеми, кто пытался напомнить, что революция делалась не ради новой начальственной пирамиды. В этом и состояло главное перерождение: вчерашние разрушители старого порядка, взяв в руки государственную машину, сами начали мыслить её интересами, смотреть на народ уже не как на творца истории, а как на объект управления.
Пожалуй, догматикам большевистского толка давно уже пора заново перечитать Маркса. Не того Маркса, которого потом причесали под нужды партийной диктатуры, а живого, настоящего. Потому что тут сказано предельно ясно: каждая партия видит зло лишь в чужой партии у власти, а не в самой сущности государства. Но именно этого большевистская ортодоксия признавать не хочет до сих пор — слишком уж удобно подменять критику государства мечтой о “своём” государстве.
Для того чтобы всерьёз судить об историческом значении того или иного коммунистического вождя, важно смотреть не на то, насколько успешно он решал задачи, которые веками решала буржуазная политика: захват и удержание власти, подавление конкурирующих слоёв, форсированная модернизация, строительство мощного государства. Во всём этом правящие классы и без коммунистических партий умели добиваться своего достаточно уверенно. Куда важнее другое: насколько деятельность подобных фигур действительно вела к самостоятельному возвышению пролетариата, к превращению его в реальную общественную силу, способную определять ход жизни снизу и от собственного имени.
Тем, кто и сегодня склонен поклоняться Ленину, Троцкому, Сталину или Мао, стоило бы прежде всего ответить не на вопрос о военных, государственных или хозяйственных успехах своих кумиров, а на более принципиальный: что именно было сделано ими для утверждения власти самого рабочего класса. Не власти партийной верхушки, не власти государственного аппарата, выступающего якобы от имени рабочих, а именно власти пролетариата как самостоятельного класса, действующего своей собственной волей и в собственных интересах.
Тем, кто и сегодня склонен поклоняться Ленину, Троцкому, Сталину или Мао, стоило бы прежде всего ответить не на вопрос о военных, государственных или хозяйственных успехах своих кумиров, а на более принципиальный: что именно было сделано ими для утверждения власти самого рабочего класса. Не власти партийной верхушки, не власти государственного аппарата, выступающего якобы от имени рабочих, а именно власти пролетариата как самостоятельного класса, действующего своей собственной волей и в собственных интересах.
Государственная идея и новая господская каста
Очень точный отрывок у Петра Аршинова. Здесь он разбирает не просто государство как аппарат, а саму государственную идею — то есть представление о том, что массами обязательно нужно управлять сверху, что народ сам по себе якобы не способен ни к инициативе, ни к самоуправлению.
«Сама государственная идея, идея принудительного управления массами, всегда была достоянием тех индивидов, у которых чувство равенства отсутствует, а господствует инстинкт эгоизма, и для которых человеческая масса — сырой материал, лишённый воли, инициативы и сознания, неспособный к актам общественного самоуправления.
Всегда эта идея была достоянием господских привилегированных групп, стоящих вне трудового народа, — патриарших сословий, военной касты, дворянства, духовенства, торговой и промышленной буржуазии и т. д.
Не случайно современный социализм оказался ревнивым служителем этой идеи: он стал идеологией новой господской касты. Если мы внимательно присмотримся к носителям и проповедникам государственного социализма, то увидим, что каждый из них преисполнен централистических устремлений, каждый смотрит на себя прежде всего как на центр, управляющий и повелевающий массами. Эта психологическая черта государственного социализма и его носителей есть прямое продолжение психологии прежних, уже вымерших или вымирающих господских групп».
Аршинов, как по мне, здесь попадает прямо в нерв проблемы.
Пока одни говорят о свободе, равенстве и освобождении труда, другие уже мыслят себя будущими распорядителями, организаторами и начальниками. Формы могут меняться, лозунги тоже, но суть остаётся прежней: масса для них — не живой творец новой жизни, а материал, которым надо руководить.
Именно поэтому всякий государственный социализм неизбежно скатывается к созданию новой верхушки. Не освобождение снизу, не самоуправление трудящихся, а очередная система командования, где вместо старых господ приходят новые — с «революционной» фразеологией, но с той же самой тягой повелевать.
В этом и состоит одна из главных мыслей анархизма: нельзя прийти к свободе через подчинение, нельзя построить равенство через аппарат господства, нельзя освободить массы, оставив над ними власть особой управляющей касты.
Пётр Аршинов, «История махновского движения»
Очень точный отрывок у Петра Аршинова. Здесь он разбирает не просто государство как аппарат, а саму государственную идею — то есть представление о том, что массами обязательно нужно управлять сверху, что народ сам по себе якобы не способен ни к инициативе, ни к самоуправлению.
«Сама государственная идея, идея принудительного управления массами, всегда была достоянием тех индивидов, у которых чувство равенства отсутствует, а господствует инстинкт эгоизма, и для которых человеческая масса — сырой материал, лишённый воли, инициативы и сознания, неспособный к актам общественного самоуправления.
Всегда эта идея была достоянием господских привилегированных групп, стоящих вне трудового народа, — патриарших сословий, военной касты, дворянства, духовенства, торговой и промышленной буржуазии и т. д.
Не случайно современный социализм оказался ревнивым служителем этой идеи: он стал идеологией новой господской касты. Если мы внимательно присмотримся к носителям и проповедникам государственного социализма, то увидим, что каждый из них преисполнен централистических устремлений, каждый смотрит на себя прежде всего как на центр, управляющий и повелевающий массами. Эта психологическая черта государственного социализма и его носителей есть прямое продолжение психологии прежних, уже вымерших или вымирающих господских групп».
Аршинов, как по мне, здесь попадает прямо в нерв проблемы.
Пока одни говорят о свободе, равенстве и освобождении труда, другие уже мыслят себя будущими распорядителями, организаторами и начальниками. Формы могут меняться, лозунги тоже, но суть остаётся прежней: масса для них — не живой творец новой жизни, а материал, которым надо руководить.
Именно поэтому всякий государственный социализм неизбежно скатывается к созданию новой верхушки. Не освобождение снизу, не самоуправление трудящихся, а очередная система командования, где вместо старых господ приходят новые — с «революционной» фразеологией, но с той же самой тягой повелевать.
В этом и состоит одна из главных мыслей анархизма: нельзя прийти к свободе через подчинение, нельзя построить равенство через аппарат господства, нельзя освободить массы, оставив над ними власть особой управляющей касты.
Пётр Аршинов, «История махновского движения»