Март 1904 года — нападение анархиста Нисана Фарбера на фабриканта в Крынках (Гродненская губерния). Рабочий-анархист Нисан Фарбер, связанный с анархистскими группами Белостокского района, совершил покушение на текстильного фабриканта Авраама Кагана. Каган был известен как представитель союза фабрикантов, который организовывал борьбу против рабочих забастовок и нанимал штрейкбрехеров во время стачек на ткацких фабриках. Когда началась стачка ткачей, Каган активно выступил против бастующих и содействовал завозу штрейкбрехеров. Фарбер подстерёг фабриканта и ранил его кинжалом. Этот акт вызвал большую симпатию среди бастующих рабочих и усилил интерес к анархистским идеям среди ткачей Белостока. Позднее, после того как полиция открыла стрельбу по митингу рабочих и ранила около тридцати человек, Фарбер решил атаковать полицию. 6 октября 1904 года он бросил «македонскую бомбу» в первый полицейский участок Белостока. В результате взрыва были убиты полицейский надзиратель, два городовых, секретарь полиции и двое посетителей; сам Нисан Фарбер погиб при взрыве.
#март #1904 #Белосток #Крынки #НисанФарбер #анархисты #чернознаменцы #рабочеедвижение #стачка #прямоедействие #историяреволюции #РоссийскаяИмперия
#март #1904 #Белосток #Крынки #НисанФарбер #анархисты #чернознаменцы #рабочеедвижение #стачка #прямоедействие #историяреволюции #РоссийскаяИмперия
Большевики объявили себя коммунистами, утверждая, что тем самым возвращаются к Марксу и окончательно рвут со старой социал-демократией. Но меняет ли название сущность? Действительно ли большевизм выражает особую форму коммунизма, или различие между ними лежит не в целях, а в способах их осуществления — на этот вопрос и пытается ответить этот текст.
https://telegra.ph/Kommunizm-i-bolshevizm-03-13
https://telegra.ph/Kommunizm-i-bolshevizm-03-13
14 марта 1905 года члены Боевой организации партии социалистов-революционеров готовили крупное террористическое покушение в Санкт-Петербурге. Акцию планировалось приурочить к годовщине убийства императора Александра II. В этот день в Петропавловском соборе должна была проходить панихида, на которой ожидалось присутствие ряда высших представителей власти Российской империи.
Эсеры рассчитывали воспользоваться этим, чтобы одним ударом уничтожить сразу несколько ключевых фигур режима. Среди предполагаемых целей назывались великий князь Владимир Александрович, петербургский генерал-губернатор Дмитрий Трепов, министр внутренних дел Александр Булыгин и его товарищ Пётр Дурново. Подготовка покушения велась группой боевиков Боевой организации, которая в те годы проводила наиболее громкие террористические акции против представителей власти.
Однако замысел так и не был реализован. Ещё до намеченного дня операция начала рушиться. 11 марта 1905 года один из участников подготовки, революционер Михаил Швейцер, погиб в Петербурге при преждевременном взрыве бомбы в гостинице «Бристоль», где изготавливалось взрывное устройство. Вскоре после этого полиция получила сведения о заговоре: часть участников была раскрыта через провокатора Николая Татарова, внедрённого в эсеровскую среду.
В результате покушение, намеченное на 14 марта, сорвалось.
Эсеры рассчитывали воспользоваться этим, чтобы одним ударом уничтожить сразу несколько ключевых фигур режима. Среди предполагаемых целей назывались великий князь Владимир Александрович, петербургский генерал-губернатор Дмитрий Трепов, министр внутренних дел Александр Булыгин и его товарищ Пётр Дурново. Подготовка покушения велась группой боевиков Боевой организации, которая в те годы проводила наиболее громкие террористические акции против представителей власти.
Однако замысел так и не был реализован. Ещё до намеченного дня операция начала рушиться. 11 марта 1905 года один из участников подготовки, революционер Михаил Швейцер, погиб в Петербурге при преждевременном взрыве бомбы в гостинице «Бристоль», где изготавливалось взрывное устройство. Вскоре после этого полиция получила сведения о заговоре: часть участников была раскрыта через провокатора Николая Татарова, внедрённого в эсеровскую среду.
В результате покушение, намеченное на 14 марта, сорвалось.
Анархист А. Андреев делает вывод об идентичности политики социал-демократов и коммунистов с точки зрения их соглашательства по отношению к элементам эксплуататорского общества. Корни этой политики он усматривает уже в истории РСДРП(б):
«…даже социал-демократы-большевики до Октября 1917 года были также соглашателями, пока не оказались на вершине социальной пирамиды. Произошло это лишь тогда, когда пролетарий гневно стал рвать вражеские путы… Из соглашательства выводилась как “историческая”, так и политическая необходимость участия в Учредительном собрании, в Государственной думе, а ныне, за границей, — вхождения в коалиционное правительство. Манипулирование диалектикой — “время камни собирать, время метать их” — позволяло безответственно оправдывать или осуждать всё что угодно…»
«…даже социал-демократы-большевики до Октября 1917 года были также соглашателями, пока не оказались на вершине социальной пирамиды. Произошло это лишь тогда, когда пролетарий гневно стал рвать вражеские путы… Из соглашательства выводилась как “историческая”, так и политическая необходимость участия в Учредительном собрании, в Государственной думе, а ныне, за границей, — вхождения в коалиционное правительство. Манипулирование диалектикой — “время камни собирать, время метать их” — позволяло безответственно оправдывать или осуждать всё что угодно…»
Два Браунинга
Анархист А. Андреев делает вывод об идентичности политики социал-демократов и коммунистов с точки зрения их соглашательства по отношению к элементам эксплуататорского общества. Корни этой политики он усматривает уже в истории РСДРП(б): «…даже социал-демократы…
P.S. Любопытно, что эта традиция никуда не исчезла. И сегодня находятся ревнители «правильной» диалектики, которые с её помощью способны оправдать буквально всё — от самых грубых форм государственичества до откровенного соглашательства с властью. Диалектика в их руках превращается не в метод понимания реальности, а в удобный словесный инструмент, позволяющий при желании доказать любую, даже противоположную позицию.
Евно Азеф — человек-загадка, человек-парадокс. Он с ледяным спокойствием сидел за одним столом с организаторами покушений на царских сановников, планируя эти преступления, а затем спокойно отчитывался перед начальником охранки о каждом шаге своих сообщников. Как ему удавалось годами балансировать на острие ножа, не вызывая подозрений ни у фанатичных революционеров, ни у опытных жандармов? Был ли он циничным манипулятором, использовавшим обе стороны ради собственной выгоды, или его мотивы были куда сложнее?
Эта история — хроника одного из самых дерзких обманов в истории России. Это рассказ о том, как один человек держал в руках судьбы империи и революционного подполья, чтобы в конечном итоге потерять всё и остаться в полном одиночестве. Добро пожаловать в мир Евно Азефа, где правда страшнее любой выдумки.
https://telegra.ph/Dvojnoj-agent-imperii-Tragediya-Evno-Azefa-03-16-2
Эта история — хроника одного из самых дерзких обманов в истории России. Это рассказ о том, как один человек держал в руках судьбы империи и революционного подполья, чтобы в конечном итоге потерять всё и остаться в полном одиночестве. Добро пожаловать в мир Евно Азефа, где правда страшнее любой выдумки.
https://telegra.ph/Dvojnoj-agent-imperii-Tragediya-Evno-Azefa-03-16-2
18 марта 1921 — пал Кронштадт.
В этот день большевизм окончательно показал своё настоящее лицо. Кронштадтские матросы и рабочие — не монархисты, не белогвардейцы, а люди самой революции — посмели потребовать вещи, смертельно опасные для любой партийной диктатуры: чтобы советы принадлежали не большевистским начальникам, а самим трудящимся. Чтобы у революции снова появился живой голос снизу, а не только приказ сверху.
Ответ был вполне большевистский: пушки, штурм, расправа, клевета. Потому что для большевизма свободные советы были опаснее открытых врагов. С белыми можно было воевать под красным знаменем, а вот тех, кто напоминал, что революция делалась не ради новой касты начальников, нужно было утопить в крови и объявить врагами.
Кронштадт — это не просто подавленное восстание. Это момент, когда стало окончательно ясно: большевизм выбрал не освобождение трудящихся, а их подчинение; не самоуправление, а партийную монополию; не свободу снизу, а власть комиссара, чекиста и приказа.
Поэтому 18 марта — это не только день падения Кронштадта. Это день, когда особенно ясно видно: большевизм сожрал революцию изнутри, а вместе с ней — и тех, кто когда-то боролся за мир без господ.
В этот день большевизм окончательно показал своё настоящее лицо. Кронштадтские матросы и рабочие — не монархисты, не белогвардейцы, а люди самой революции — посмели потребовать вещи, смертельно опасные для любой партийной диктатуры: чтобы советы принадлежали не большевистским начальникам, а самим трудящимся. Чтобы у революции снова появился живой голос снизу, а не только приказ сверху.
Ответ был вполне большевистский: пушки, штурм, расправа, клевета. Потому что для большевизма свободные советы были опаснее открытых врагов. С белыми можно было воевать под красным знаменем, а вот тех, кто напоминал, что революция делалась не ради новой касты начальников, нужно было утопить в крови и объявить врагами.
Кронштадт — это не просто подавленное восстание. Это момент, когда стало окончательно ясно: большевизм выбрал не освобождение трудящихся, а их подчинение; не самоуправление, а партийную монополию; не свободу снизу, а власть комиссара, чекиста и приказа.
Поэтому 18 марта — это не только день падения Кронштадта. Это день, когда особенно ясно видно: большевизм сожрал революцию изнутри, а вместе с ней — и тех, кто когда-то боролся за мир без господ.
Каждая власть любит говорить от имени народа. Но там, где трудящимся обещают освобождение сверху, почти всегда готовят новую узду. Под видом революционной необходимости им снова навязывают управление сверху, партийную опеку и подчинение центру. Как это работает и почему такая логика ведёт не к освобождению, а к новой форме угнетения — читайте в нашем новом материале.
https://telegra.ph/Diktatura-i-centralizaciya-CHast-1-03-18-2
https://telegra.ph/Diktatura-i-centralizaciya-CHast-1-03-18-2
22 марта 1909 года бакинская пресса сообщала об убийстве агента сыскной полиции Гучиева и городового Шабанова. Современники прямо связывали это с недавними арестами анархистов, в которых участвовал Гучиев: ему уже посылали угрозы. Типичная логика той поры — полиция бьёт по подполью, подполье отвечает адресной местью.
Революционный социализм нельзя понимать как государственную систему мер, проводимых от имени народа. Такой взгляд искажает саму суть дела. Социализм начинается не тогда, когда особая сила объявляет, что будет действовать в интересах трудящихся. Он начинается там, где сами трудящиеся входят в историю не как поддержка чужой программы, а как самостоятельная сила, способная определять направление общественной жизни.
Из этого вытекает и наше отношение к государственному социализму. Его историческая слабость была не только в жестокости, не в отдельных ошибках, не в случайных перегибах, а в самом принципе. Он слишком легко принимал переход имущества в руки государства за решение общественного вопроса. Но передать фабрику, землю или транспорт государству — ещё не значит передать их обществу. Если управление остаётся отделённым от народа, если командование сохраняется сверху, если инициативу масс считают опасной, а самодеятельность терпят лишь до тех пор, пока она покорна, то под новой оболочкой воспроизводится старое отношение: меньшинство управляет, большинство исполняет.
Революционный социализм отвергает именно это. Он не признаёт освобождения, которое приходит как приказ. Не признаёт социализма, который строится на недоверии к массам. Не признаёт такой революции, в которой народ используется как сила разрушения, но не допускается как сила созидания. Там, где от трудящихся требуют только жертвы, дисциплины и терпения, а не участия в самом переустройстве общества, там уже заложено новое отчуждение.
Отсюда следует и первый вывод. Освобождение труда не может быть заменено управлением трудом, даже если это управление прикрывается самыми радикальными словами. Если трудящийся не становится действительным участником власти, хозяйства и общественного устройства, он остаётся подчинённым. А значит, задача революционного социализма — не просто уничтожить старого хозяина, а не допустить появления нового.
В этом его основное отличие и от либеральной политики, и от социализма государственно-централистского толка. Либерализм готов дать человеку формальное право и оставить нетронутым его материальное подчинение. Государственный социализм готов дать человеку социальное обещание и отнять у него реальное участие. Революционный социализм не согласен ни на то, ни на другое. Он требует, чтобы свобода и социальное равенство шли вместе, чтобы политическая и хозяйственная жизнь не отрывались друг от друга, чтобы народ не был приложением к революции, а был её содержанием.
Поэтому мы и возвращаемся к этой традиции. Не ради памяти, а ради ясности. Она напоминает о вещи, которую слишком часто стараются забыть: всякий раз, когда освобождение начинают понимать как дело особой силы, стоящей над массами, оно перестаёт быть освобождением в строгом смысле слова. И наоборот: только там, где трудящиеся сами становятся хозяевами своей борьбы, своей организации и своей будущей жизни, социализм перестаёт быть словом и начинает становиться общественной действительностью.
Из этого вытекает и наше отношение к государственному социализму. Его историческая слабость была не только в жестокости, не в отдельных ошибках, не в случайных перегибах, а в самом принципе. Он слишком легко принимал переход имущества в руки государства за решение общественного вопроса. Но передать фабрику, землю или транспорт государству — ещё не значит передать их обществу. Если управление остаётся отделённым от народа, если командование сохраняется сверху, если инициативу масс считают опасной, а самодеятельность терпят лишь до тех пор, пока она покорна, то под новой оболочкой воспроизводится старое отношение: меньшинство управляет, большинство исполняет.
Революционный социализм отвергает именно это. Он не признаёт освобождения, которое приходит как приказ. Не признаёт социализма, который строится на недоверии к массам. Не признаёт такой революции, в которой народ используется как сила разрушения, но не допускается как сила созидания. Там, где от трудящихся требуют только жертвы, дисциплины и терпения, а не участия в самом переустройстве общества, там уже заложено новое отчуждение.
Отсюда следует и первый вывод. Освобождение труда не может быть заменено управлением трудом, даже если это управление прикрывается самыми радикальными словами. Если трудящийся не становится действительным участником власти, хозяйства и общественного устройства, он остаётся подчинённым. А значит, задача революционного социализма — не просто уничтожить старого хозяина, а не допустить появления нового.
В этом его основное отличие и от либеральной политики, и от социализма государственно-централистского толка. Либерализм готов дать человеку формальное право и оставить нетронутым его материальное подчинение. Государственный социализм готов дать человеку социальное обещание и отнять у него реальное участие. Революционный социализм не согласен ни на то, ни на другое. Он требует, чтобы свобода и социальное равенство шли вместе, чтобы политическая и хозяйственная жизнь не отрывались друг от друга, чтобы народ не был приложением к революции, а был её содержанием.
Поэтому мы и возвращаемся к этой традиции. Не ради памяти, а ради ясности. Она напоминает о вещи, которую слишком часто стараются забыть: всякий раз, когда освобождение начинают понимать как дело особой силы, стоящей над массами, оно перестаёт быть освобождением в строгом смысле слова. И наоборот: только там, где трудящиеся сами становятся хозяевами своей борьбы, своей организации и своей будущей жизни, социализм перестаёт быть словом и начинает становиться общественной действительностью.
Это текст о Нечаеве и о том, как под видом революции может утвердиться совсем другая логика — логика слепого подчинения, жестокости и презрения к человеку. И о том, почему такой тип мышления оказался удивительно живучим.
https://telegra.ph/Nechaevshchina-03-23
https://telegra.ph/Nechaevshchina-03-23
👎1
Цитата дня
«Много средств пущено в ход владыками жизни: нравственность, право, справедливость, родина, нация, вера и др. „жупелы“ бабушек наших — всё для того, чтобы не разрушить, не поколебать стойла, в которое введён „рабочий“, чтобы он не сорвал намордник и не растерзал хозяина».
— Андрей Андреев, «Неонигилизм»
«Много средств пущено в ход владыками жизни: нравственность, право, справедливость, родина, нация, вера и др. „жупелы“ бабушек наших — всё для того, чтобы не разрушить, не поколебать стойла, в которое введён „рабочий“, чтобы он не сорвал намордник и не растерзал хозяина».
— Андрей Андреев, «Неонигилизм»
❤1
«Рабочие-боевики, смело шедшие навстречу смерти, — это были те безымянные герои, которые сотнями погибали в эпоху реакции. Тихо живут они, тихо сходят в могилу. Лишь об одном из них нельзя умолчать. Это был совершенно молодой максималист, сын рабочего, ещё ученик. Его влекла к себе опасность — террор, экспроприации, нападения. Он с увлечением говорил о смерти во время „дела“, даже не для революционного „дела“. Смерть ради смерти, подвиг ради подвига — в этом он усматривал красоту жизни».
Григорий Нестроев, «Из дневника максималиста»
Григорий Нестроев, «Из дневника максималиста»
❤1
Чтобы понять внутреннюю силу максималистской экономической программы, недостаточно перечислить её основные положения. Необходимо увидеть, против чего именно она была направлена и какую историческую опасность стремилась предупредить. Максимализм вырос в эпоху, когда сам социализм начинал раскалываться на два противоположных понимания. В одном случае под социализмом всё чаще стали понимать концентрацию хозяйственной и политической власти в руках центра, превращение государства в верховного распорядителя труда, подчинение всей общественной жизни задачам единого аппарата. В другом случае социализм мыслился как последовательное освобождение труда, как разрушение всякой власти, стоящей над производителем, как превращение самих трудящихся в силу, организующую общество. Максимализм принадлежал ко второй линии. Именно поэтому он с такой настойчивостью отвергал смешение социализации с национализацией.
Для него национализация была опасна не только потому, что порождала бюрократию. Она была опасна глубже: она сохраняла старую психологию общественных отношений. Рабочий продолжал смотреть на предприятие как на нечто внешнее по отношению к себе. Вчера оно принадлежало капиталисту, сегодня — государству. Вчера ему противостоял частный хозяин, сегодня — директор, назначенный ведомством, комиссариатом, советом народного хозяйства или партийным центром. Но и в том и в другом случае производитель остаётся лишь исполнителем. Он работает не как хозяин общего дела, а как наёмная сила, лишённая власти над собственным трудом. Между тем максимализм видел в уничтожении именно этой психологической и организационной подчинённости главное условие новой жизни.
Здесь лежит и объяснение той большой роли, которую в максималистской системе занимает понятие самодеятельности масс. Это слово у максималистов не означает простого стихийного движения и не тождественно бесформенной активности. Самодеятельность — это способность трудящихся самостоятельно решать вопросы своего хозяйственного существования, вырабатывать формы организации, нести ответственность за производство, распределение и дисциплину. Массы должны не просто поддерживать революцию и не только голосовать за её органы; они должны стать живой тканью нового строя. Там, где эта самодеятельность заменяется начальственным управлением, революция теряет свой социалистический смысл, даже если все внешние лозунги продолжают звучать по-прежнему.
Поэтому максимализм так резко выступает против системы, при которой рабочему классу предлагается довольствоваться контролем над чужим управлением. Рабочий контроль, если под ним понимать надзор над администрацией, оставленной на своём месте, есть лишь половинчатая и нестойкая мера. Он может иметь значение как временный эпизод борьбы, как переходное требование, как форма давления на старый строй. Но он не решает вопроса по существу. Максимализм требует не контроля над хозяином, а упразднения самого отношения хозяина и исполнителя. Не рабочий должен контролировать чужое управление, а рабочее управление должно стать основой всей хозяйственной жизни.
Для него национализация была опасна не только потому, что порождала бюрократию. Она была опасна глубже: она сохраняла старую психологию общественных отношений. Рабочий продолжал смотреть на предприятие как на нечто внешнее по отношению к себе. Вчера оно принадлежало капиталисту, сегодня — государству. Вчера ему противостоял частный хозяин, сегодня — директор, назначенный ведомством, комиссариатом, советом народного хозяйства или партийным центром. Но и в том и в другом случае производитель остаётся лишь исполнителем. Он работает не как хозяин общего дела, а как наёмная сила, лишённая власти над собственным трудом. Между тем максимализм видел в уничтожении именно этой психологической и организационной подчинённости главное условие новой жизни.
Здесь лежит и объяснение той большой роли, которую в максималистской системе занимает понятие самодеятельности масс. Это слово у максималистов не означает простого стихийного движения и не тождественно бесформенной активности. Самодеятельность — это способность трудящихся самостоятельно решать вопросы своего хозяйственного существования, вырабатывать формы организации, нести ответственность за производство, распределение и дисциплину. Массы должны не просто поддерживать революцию и не только голосовать за её органы; они должны стать живой тканью нового строя. Там, где эта самодеятельность заменяется начальственным управлением, революция теряет свой социалистический смысл, даже если все внешние лозунги продолжают звучать по-прежнему.
Поэтому максимализм так резко выступает против системы, при которой рабочему классу предлагается довольствоваться контролем над чужим управлением. Рабочий контроль, если под ним понимать надзор над администрацией, оставленной на своём месте, есть лишь половинчатая и нестойкая мера. Он может иметь значение как временный эпизод борьбы, как переходное требование, как форма давления на старый строй. Но он не решает вопроса по существу. Максимализм требует не контроля над хозяином, а упразднения самого отношения хозяина и исполнителя. Не рабочий должен контролировать чужое управление, а рабочее управление должно стать основой всей хозяйственной жизни.
Организационная платформа Всеобщего союза анархистов об анархическом коммунизме, 1926 год:
«Анархизм общечеловечен лишь в том смысле, в каком идеалы трудовых масс оздоравливают жизнь всех людей и в каком судьба настоящего и будущего человечества связана с судьбою порабощенного труда. Победят трудовые массы — и возродится всё человечество. Не победят — в мире по-прежнему будут царствовать насилие, эксплуатация, рабство, угнетение.
Зарождение, расцвет и осуществление анархических идеалов коренится в жизни трудовых масс, в их борьбе и неразрывно связаны с общею их судьбою. Анархизм стремится к пересозданию современного буржуазного капиталистического общества в такое общество, которое обеспечило бы трудящимся плоды их труда, свободу, независимость, социальное и политическое равенство. Этим обществом является Анархический Коммунизм. В нём находят полное своё выражение не только общественная солидарность, но и идея свободной личности, причём развитие обеих идей находится в тесной между собою связи.
Анархический коммунизм находит, что единственным творцом всех общественных ценностей является труд — физический и умственный, — и ему одному принадлежит право руководства всей хозяйственной и общественной жизнью. Поэтому Анархический Коммунизм ни в какой степени не оправдывает и не допускает существования нетрудовых классов. Поскольку эти классы сохранятся наряду с Анархическим Коммунизмом, последний не берёт на себя обязанности в отношении их. Лишь в случае, когда нетрудовые классы решат стать трудовыми и пожелают жить в общественном строе Анархического Коммунизма на общих основаниях, они займут в нём равное со всеми остальными положение, то есть положение свободных членов общества, пользующихся правами этого общества и несущих на себе общие обязанности.
Анархический Коммунизм стремится к устранению всякой эксплуатации и всякого насилия над личностью и трудовыми массами. В целях этого он выдвигает такую экономическую и социальную базу, которая сведёт в одно целое всю хозяйственную и общественную жизнь страны, обеспечит каждой личности равное со всеми положение и даст максимум благ. Этой базой является обобществление в форме социализации всех средств и орудий производства — промышленности, транспорта, земли, источников сырья и т. д. — и построение органов народного хозяйства на основе равенства и самоуправления трудовых классов.
В пределах этого самоуправляющегося общества тружеников Анархический Коммунизм устанавливает принцип равноценности и равноправности каждой личности — не личности „вообще“, не „мистической личности“, не „личности-идеи“. Из принципа равноценности и равноправности личности, а также из того, что ценность труда каждой отдельной личности не может быть измерена и оценена, вытекает основной социально-правовой и экономический принцип Анархического Коммунизма: „От каждого по способностям, каждому по потребностям“».
«Анархизм общечеловечен лишь в том смысле, в каком идеалы трудовых масс оздоравливают жизнь всех людей и в каком судьба настоящего и будущего человечества связана с судьбою порабощенного труда. Победят трудовые массы — и возродится всё человечество. Не победят — в мире по-прежнему будут царствовать насилие, эксплуатация, рабство, угнетение.
Зарождение, расцвет и осуществление анархических идеалов коренится в жизни трудовых масс, в их борьбе и неразрывно связаны с общею их судьбою. Анархизм стремится к пересозданию современного буржуазного капиталистического общества в такое общество, которое обеспечило бы трудящимся плоды их труда, свободу, независимость, социальное и политическое равенство. Этим обществом является Анархический Коммунизм. В нём находят полное своё выражение не только общественная солидарность, но и идея свободной личности, причём развитие обеих идей находится в тесной между собою связи.
Анархический коммунизм находит, что единственным творцом всех общественных ценностей является труд — физический и умственный, — и ему одному принадлежит право руководства всей хозяйственной и общественной жизнью. Поэтому Анархический Коммунизм ни в какой степени не оправдывает и не допускает существования нетрудовых классов. Поскольку эти классы сохранятся наряду с Анархическим Коммунизмом, последний не берёт на себя обязанности в отношении их. Лишь в случае, когда нетрудовые классы решат стать трудовыми и пожелают жить в общественном строе Анархического Коммунизма на общих основаниях, они займут в нём равное со всеми остальными положение, то есть положение свободных членов общества, пользующихся правами этого общества и несущих на себе общие обязанности.
Анархический Коммунизм стремится к устранению всякой эксплуатации и всякого насилия над личностью и трудовыми массами. В целях этого он выдвигает такую экономическую и социальную базу, которая сведёт в одно целое всю хозяйственную и общественную жизнь страны, обеспечит каждой личности равное со всеми положение и даст максимум благ. Этой базой является обобществление в форме социализации всех средств и орудий производства — промышленности, транспорта, земли, источников сырья и т. д. — и построение органов народного хозяйства на основе равенства и самоуправления трудовых классов.
В пределах этого самоуправляющегося общества тружеников Анархический Коммунизм устанавливает принцип равноценности и равноправности каждой личности — не личности „вообще“, не „мистической личности“, не „личности-идеи“. Из принципа равноценности и равноправности личности, а также из того, что ценность труда каждой отдельной личности не может быть измерена и оценена, вытекает основной социально-правовой и экономический принцип Анархического Коммунизма: „От каждого по способностям, каждому по потребностям“».
В этот день — 28 марта 1917
28 марта 1917 года, за несколько дней до возвращения Ленина, на Всероссийской конференции большевиков в Петрограде обсуждали возможность объединения с меньшевиками. И Сталин тогда допускал, что такое объединение возможно. Хорошая дата для тех, кто любит задним числом рисовать большевизм чем-то монолитным, железным и будто бы с самого начала абсолютно цельным.
Реальная история была куда менее героической и куда более шаткой. В марте 1917 внутри большевистской верхушки хватало колебаний, компромиссности и готовности договариваться с теми, кого потом будут изображать чуть ли не принципиальными и вечными противниками. Все эти сказки про изначально безупречную линию партии появились уже потом, когда победивший большевизм начал переписывать собственное прошлое под нужный миф.
Так что 28 марта — хороший повод напомнить простую вещь: многие “железные принципы” большевизма были вовсе не железными. А многое из того, что позже выдавали за твёрдость и последовательность, в 1917 году выглядело как обычный политический оппортунизм.
28 марта 1917 года, за несколько дней до возвращения Ленина, на Всероссийской конференции большевиков в Петрограде обсуждали возможность объединения с меньшевиками. И Сталин тогда допускал, что такое объединение возможно. Хорошая дата для тех, кто любит задним числом рисовать большевизм чем-то монолитным, железным и будто бы с самого начала абсолютно цельным.
Реальная история была куда менее героической и куда более шаткой. В марте 1917 внутри большевистской верхушки хватало колебаний, компромиссности и готовности договариваться с теми, кого потом будут изображать чуть ли не принципиальными и вечными противниками. Все эти сказки про изначально безупречную линию партии появились уже потом, когда победивший большевизм начал переписывать собственное прошлое под нужный миф.
Так что 28 марта — хороший повод напомнить простую вещь: многие “железные принципы” большевизма были вовсе не железными. А многое из того, что позже выдавали за твёрдость и последовательность, в 1917 году выглядело как обычный политический оппортунизм.