В недавнем интервью журналу Town & Country режиссер Дэвид Финчер, который открыл Кэрри Кун для большого кино, пригласив ее в «Исчезнувшую», сказал: «Дело не в том, что вы помните Кэрри Кун, а в том, что вы помните, насколько чертовски великолепна была Кэрри Кун».

Я знаю многих женщин, у которых есть подруги детства, и они каждый год устраивают девичьи поездки. У меня все сложилось иначе. До 17 лет я выглядела как мальчик, а потом стала одной из тех девочек, которые считали, что не могут дружить с другими девушками. Я пришла к женской дружбе гораздо позже, и, возможно, поэтому мои отношения с подругами теперь отличаются стабильностью и глубиной. Но сценарий написан прекрасно, и все мы понимаем, что такая динамика действительно существует среди женщин. Мы неизбежно сравниваем себя с другими. В буддизме говорят, что стремление к сравнению — источник огромных страданий. Независимо от того, ощущаете ли вы свое превосходство или, наоборот, недостаточность, это приводит к боли — и для вас, и для окружающих.

Недавно один из уголков интернета пришел в восторг после того, как в подкасте Кэрри Кун упомянула, что их с мужем брак — открытый. На самом деле, уточняет она устало, речь шла лишь об «открытых взглядах» на моногамию. Возможно, это звучит менее скандально, но не менее интересно. «Если вы можете обсуждать с партнером естественные биологические импульсы, если готовы вести эти разговоры, не воспринимая их как угрозу своему эго, всё меняется», — говорит она. «По другую сторону этих разговоров оказывается, что сами эти импульсы и возможности часто полностью теряют свою силу. Свобода — это, пожалуй, самое увлекательное и притягательное, что только может быть». Она легко, с улыбкой добавляет: «Глупо отрицать, что наши тела работают на каком-то не всегда осознанном механизме». Затем, с искренним интересом, уточняет: «Меня восхищает эта открытость — возможно, именно она делает мой брак таким устойчивым». «Интернет будет разочарован», — вздыхаю я, отмечая ее предельную ясность в столь щекотливом вопросе. Кун смеется: «Присоединяйтесь к нам на вечернем просмотре кино. Кто знает? Я всегда говорила, что с радостью завела бы вторую жену».

«Материнство — это акт повторного воспитания. Мы перенимаем то, что оказалось ценным в нашем собственном детстве, и оставляем позади то, что не сработало», - говорит Кун. Ради съемок в «Белом лотосе» она на полгода уехала в Таиланд, далеко от семьи. Но этот опыт дал ей новое понимание: «Я не знаю ни одной матери, которая не страдает от выгорания. Попытка совмещать успешную карьеру, которая даётся мне нелегко, с воспитанием маленьких детей всегда связана с выбором. Либо я упущу действительно хорошую работу, либо мои отношения с детьми неизбежно пострадают. Когда ты временно выходишь из роли матери, начинаешь ценить ее по-новому». С каждым закатом, с каждым неспешным ужином она все яснее осознавала, какой это дар. «Я могла быть просто художником в башне из слоновой кости — тем, чем мужчины занимались веками», — говорит она. «Я могла читать, заниматься спортом, заботиться о себе, медитировать и плавать в океане. Возможность самой распоряжаться своим временем — это роскошь, которая редко доступна женщинам, воспитывающим детей. Моя карьера даёт мне шанс на время отойти от материнства, а затем вернуться к нему, взглянув на всё под новым углом, — и это привилегия, которой обладают далеко не все. Но для женщин творчество часто прерывается материнством. Нас постоянно отвлекают». Однако Кун нашла в этом и неожиданный ресурс: «Рождение детей — это глубоко творческий акт, который, на самом деле, только усиливает мой творческий потенциал. Глубина этого опыта — нечто, к чему ни один художник-мужчина никогда не сможет получить полного доступа. И в этом смысле материнство — это тоже искусство».

«Послушайте, я старею», — говорит она. «И нужно уметь смириться с этим, принять, что ты состаришься и умрёшь. Всё, что ты любишь, уйдёт. Включая твоё собственное чёртово лицо. Так что просто примите свои изъяны, понимаете?»

Калкин, облачённый в яркий пушистый кардиган, появился на вечеринке около 23:30 и сразу направился к Кеннету Лонергану. Вскоре к ним присоединились Джей Смит-Камерон и супруга Калкина, Джаз Чартон, дополнив тёплую компанию. Другие гости приветствовали Калкина объятиями и поцелуями, а близкие друзья даже уговорили его выпить. Зажав нос одной рукой, он быстро осушил бокал. Затем Калкин пересёкся со Снук — они громко смеялись и позировали для селфи. Чуть позже Снук показала ему разноцветные браслеты на своём правом запястье, и он с улыбкой отметил сходство со своими собственными. «Я чувствую себя прекрасно», — сказал он Снук, сияя от удовольствия. «Это лучшая ночь».

Вы путешествовали по Польше, как в фильме?

Джесси Айзенберг: Да. В 2008 году мы с женой побывали почти во всех местах, где живут герои фильма, и оказались у дома в Красныставе, в котором до 1938 года жила моя семья. Я стоял перед этим домом, пытаясь ощутить что-то глубокое, катарсическое, но ничего не почувствовал. Именно это и происходит в финале фильма: герои наконец добираются до этого дома, неся в себе огромные эмоциональные ожидания, а встречает их обычный трехэтажный жилой дом.

И это своего рода антиклимакс. Что вдохновило вас на эту поездку? Вы всегда интересовались своей родословной?

Когда мне было семнадцать, я искал смысл, направление в жизни, и нашел его в тете моего отца, Дорис, которой тогда было уже за восемьдесят. Она дожила до ста шести лет. Я навещал ее каждый четверг, и она стала моим наставником. В фильме мы зовем ее бабушкой Дори, и она именно такая, какой мы ее описываем: прямолинейная, жесткая, не впечатлялась ничем, что я мог предложить, если это не шло от сердца. В свои тридцать с небольшим я даже жил у нее. Мы с женой тогда только начали встречаться, и я переехал в ее крохотную однокомнатную квартиру, спал на диване, потому что мне нужно было заземлиться. Она родилась и выросла в Польше, в том самом доме, который мы показываем в фильме. И я сказал ей: «Если я когда-нибудь окажусь в Европе по работе, я найду этот дом и сфотографирую его для тебя».

И как она отреагировала?

Я сфотографировал дом, пошел в Kinko’s, распечатал глянцевую фотографию. Думал, она расплачется, почувствует, что ее жизнь замкнула круг. Но она лишь взглянула на снимок и сказала: «О, да, это он».

Снова антиклимакс.

Точно. С того момента, как я начал исследовать ее жизнь, Польша как идея стала для меня источником смысла, которого мне так не хватало. Я жил в материальном комфорте, принимал антидепрессанты от того, что меня тревожило. Связь с чем-то большим, историческим и травматичным помогла мне почувствовать себя настоящим, а не просто плыть по течению в счастливой, но пустой жизни.

Вы имеете в виду известность?

Нет, просто жизнь современного человека, у которого достаточно денег, чтобы не беспокоиться о выживании. Мне от этого неловко. Себастьян Юнгер недавно написал книгу о том, как был в Боснии во время войны. Он говорит, что был там не как адреналиновый наркоман, а как смысловой наркоман. Моя жена преподает юриспруденцию в отношении защиты людей с инвалидностью и работает в школе непрерывного образования. Она не носит в себе стыд, смущение или вину. Она просто спрашивает себя: «Как я могу быть полезной?»

В своих работах вы часто высмеиваете это чувство. Я видел вашу пьесу «Асунсьон» в 2011 году и до сих пор помню фразу, где герой говорит, что хочет поехать в какую-нибудь голодающую часть Африки, потому что думал, что «сможет быть полезным». Эта фраза запала мне в память из-за ее наивной самоуверенности. Но она ведь и о том, что вы ищете, о чем говорите.

Да, потому что в поисках смысла я потакаю тому, что сам же считаю отвратительным. Мы ездили в Тересополис, в Бразилию, пытались помочь Красному Кресту после наводнения. Но я оказался недостаточно сильным, чтобы таскать мешки с мукой, и в итоге стал просто американской обузой. Я также осознаю глупость мысли, что такой, как я, может найти в жизни великую цель, если только хорошенько поискать. К счастью, я занимаюсь искусством, и это позволяет мне исследовать такие темы в творческом, неоднозначном ключе. «Настоящая боль» показывает, как два героя ищут смысл, но находят его не там, где ожидали. Не в концлагере, не в доме бабушки, а в своих узких, личных отношениях. Думаю, я постоянно размышляю о собственном, как бы это назвать… лицемерии. Ирония в том, что я пишу о нем, иногда получаю похвалу, и это лишь укрепляет то, от чего я пытаюсь уйти. Пытаясь через творчество соединиться с чем-то настоящим, я получаю возможность ходить на вечеринки по поводу своего фильма, надевать смокинг — и это еще больше отдаляет меня от того, к чему я стремлюсь.