Для меня этот образ возник в голове с самого начала, как только мы решили: «Хорошо, мы зайдем так далеко, и вот куда мы направимся». Сейчас стоп-кадры в финале фильмов встречаются нечасто, хотя раньше их использовали гораздо больше. Это такой момент, когда ты вдруг осознаешь: «Ого, фильм закончился, но история словно продолжается. Только мы не знаем, что будет дальше». Ты будто замираешь в этом мгновении, впитывая его. Мне это напомнило фильмы, которые я смотрел в детстве. Медленный зум на стоп-кадре вызвал ассоциации с картинами 70-х. Мы снимаем наше шоу в цифровом формате, но для последнего кадра пошли дальше: перенесли его на пленку, а затем снова оцифровали. На нужна была та самая зернистость, которая проступает при увеличении. Получилось так, словно это старый фильм, снятый на пленку, где зум делали бы с помощью кинокопировального аппарата. А потом кадр плавно уходит в красный цвет, и такого у нас еще не было. Это как намек: «Теперь мы переходим к новому настроению. Герои вступают в другую реальность». Возможно, тут есть что-то от «Выпускника» и «Вторжения похитителей тел». И «Выпускник» — удивительный фильм, и его концовка всегда в моей памяти. В ней есть все. Герой добивается своего, а затем возникает вопрос: «Ну вот, ты получил, что хотел. И что дальше?» А впереди вся твоя жизнь.

Адам Скотт: Хелли действительно перевернула мир Марка с ног на голову. До её появления Марк вел жизнь покорного слуги, и был вполне счастлив. Более того, он даже ощущал, что в рамках своей жизни и того, что было ему предначертано, у него был небольшой бунтарский дух. Он смог выстроить свою идентичность, особенно благодаря дружбе с Пити. В начале сериала у них с Пити было что-то вроде циничного взгляда. Они болтались по офису с мыслью, что понимают, кто они и чем занимаются. Но Хелли буквально перевернула всё это с ног на голову. Фундаментальная вера Марка в Люмон была подорвана, когда он начал осознавать окружающую его реальность и разочаровываться во всём, что пережил. Во втором сезоне речь идёт о том, как Марк начинает брать на себя больше контроля над своей жизнью. Часть этого процесса — это то, что он замедляется и начинает разбираться в своих чувствах к Хелли, с которыми он, возможно, не знал, что делать в начале. Свобода влюбиться — это, возможно, самый радикальный акт, который они позволили себе прожить. И именно в этот момент начинает проясняться, чего ты действительно хочешь, что готов защищать и каким ты видишь мир.

Дэн Эриксон: В отношениях Хелли и Марка есть что-то чистое и невинное. В начале сериала мы видим их словно детей. Их отношения наполнены той энергией первой любви, которую многие из нас так и не смогут вернуть, даже если в будущем найдут более глубокие и значимые отношения. В то же время они не дети, они взрослые люди, которые вместе борются с системой. Они сражаются за свою автономию, за контроль над собственными телами и жизнями. Между ними возникает чувство единства в этой борьбе, а Хелли пробуждает в Марке что-то важное, ведь в начале сериала он куда более покорен и послушен. Всё это делает их историю очень трогательной и той, за которую хочется искренне переживать.

«Я знаю, что Киран может казаться эксцентричным, но на самом деле он очень рассудительный», — говорит 37-летняя Чартон, когда я благодарю её за бронь, которую сделал её муж. Она только что прилетела из Нью-Йорка, где живет их семья, и одета в бордовые леггинсы и свитер в тон — оба из Zara. «Это было одной из причин, по которой я поняла, что он — тот самый. Киран — один из самых харизматичных людей, которых вы когда-либо встретите, с ним хочется находиться рядом. Но меня привлекло не только это — я хотела быть похожей на него в том, как он ведет себя. Его ничто не выбивает из колеи». Она поняла это после их первой ссоры. «Я попыталась уйти, побыть одна, но он сказал: “Нет, что ты делаешь? Нам нужно обсудить это. Что ты чувствуешь?” И я подумала: “Что?!” Ведь обычно после ссоры я так не поступаю».

Калкин едва не отказался от съемок в «Настоящей боли», так как не хотел уезжать в Польшу надолго, оставляя детей. Одна из продюсеров, Эмма Стоун, его отговорила. «Думаю, он на самом деле никогда не собирался отказываться, ему просто нужно было разобраться в своих чувствах. Но больше всего меня заботила Эмили, ведь она наша хорошая подруга, так что моя реакция была такой: "Просто не зли её!"» — говорит Чартон. Впрочем, она с детьми прилетела в Польшу на несколько недель, как они всегда делают, когда он снимается.

Меньше чем через год после переезда в Нью-Йорк, когда ей было всего 24, Чартон отправилась с другом в бар в Ист-Виллидж. Когда тот ушёл в туалет, Калкин тут же сел на его место и спросил: «Это твой парень?». Она сразу его узнала, потому что, работая в видеопрокате, видела его на обложке фильма «Игби идет ко дну». «Он был очень напористым, но это было забавно. Он сказал: “Есть один индийский ресторан, он очень хороший”. Я ответила: “О, круто, можешь сказать название?”. А он: “Нет, глупышка, я хочу тебя туда сводить”».

В 2013 году, когда ей было 26, они поженились. «Знаю, очень молодая. Просто ужасно. Он украл мои лучшие годы. Я говорю ему, что он всего лишь мой муж по грин-карте», — смеется она. Они ждали шесть лет, прежде чем завести детей: «Нам просто нравилось наслаждаться свободой, а теперь, конечно, она полностью исчезла». К тому же она никогда особенно не хотела детей, потому что росла единственным ребенком с матерью, которая, по её мнению, не была особенно заботливой. Киран же вырос в большой семье, у него восемь братьев и сестер. «Это одно из наших главных различий — он привык к шумному дому, а я к одиночеству». В 2019 году она случайно забеременела, и одиночество с дочерью пробудило болезненные воспоминания. «Киран был в отъезде, и во мне что-то всколыхнулось. Я словно вернулась в свое детство и вспомнила, как одиноко мне было. Тогда я сказала ему: “Мне нужно родить еще одного ребенка, чтобы разорвать этот круг”». Теперь её дети — лучшие друзья, и она счастлива, что смогла дать им это.

После рождения детей Чартон сменила карьеру и стала работать удаленно, чтобы путешествовать с Калкиным. А её детство в многоязычной среде оказалось полезным. «Хотя единственный раз, когда мне пригодился шведский, был на вечеринке “Наследников”, когда я встретила Александра Скарсгарда и подумала: “О, отлично, можно блеснуть шведским!”»