Любовь не только созидает, но и рушит. Стрелы Амура сгубили не меньше число жертв, чем Аполлоновы. Вспомните, например, Трою, одоленную страстью Париса. Количество жертв неумной любви трудно поддается исчислениям, и потому будем считать его чрезмерным. Но, что еще хуже, порою страстью мы заражаемся и к вещам абстрактным.

Взять, например, прерафаэлитов. Ну, знаете, тех, что любили рисовать томных рыжих дев в пруду и рядом. В ту пору модней и безопасней было любить старину классическую — ту, что беззубыми ртами античных руин устало щерилась с голубых умбрийских холмов. Все, что классическим не казалось, казалось упадочным и тяжеловесным, посредственным и некультурным, грустным и дурновкусным, словом, — готическим. Прерафаэлиты, напротив, считали иначе. Ну, и пора бы — романтизм пришел и прошел, все-таки. Те народы, что не сумели найти у себя римские корни, начали откапывать свои. Поиском златовласой старины в текстах занялся Вальтер Скотт, а прерафаэлитам остались картинки. Вот картинками они и занялись.

Но любовь, пусть даже и к средним векам, все-таки потребовала жертв. Чтобы живо написать ностальгическую старину, художнику был необходим хороший коричневый — теплый и насыщенный. И жертвой страсти к старине, стала еще более старая старина — перетертые мумии.

Более близкое знакомство с Египтом в 19 веке привело к тому, что на рынок Европы хлынул поток мертвецов (нет, не тех, что лежали в пирамидах, а из массовых захоронений попроще). Мумий и ранее использовали в медицинских целях, а теперь к ним присмотрелись и художники. Из перемолотых мумий получали фиолетово-коричневый пигмент — а из него краску
коричневую мумию (ее веганский брат-близнец — капут мортуум). Она прекрасно подходила для того, чтобы тонкими слоями связывать воедино части картины, и потому ценилась. Хотя и не все подозревали о её мрачном происхождении.

Редъярд Киплинг, помимо прочего, приходился племянником одному из пре-рафаэлитов — Эдварду Бёрн-Джонсу и подолгу жил в его доме в детстве. В его автобиографии есть воспоминания о том, как их детские игры однажды были прерваны дядей. Тот узнал, что мумиевый коричневый, как ни удивительно, и в самом деле делался из мумий, и потому решил захоронить свой тюбик во дворе со всеми почестями. Киплинг поучаствовал в торжественном погребении и даже клялся, что до сих пор помнит, где именно была закопана краска. Его тетя в своей книге тоже упоминала этот эпизод, уточнив, что одна из девочек отметила место захоронения маргариткой.

Производство краски, тем не менее жило, вопреки этическим соображеньям. Но к середине 20 века от мумий пришлось отказаться. Дешевые мумии кончились. Цитируя одного из производителей "У нас еще валяются там и сям несколько конечностей, но на партию краски не хватит". Последний тюбик выпустили в 1964 году. Ну, по крайней мере, официально.

Но страсть к старине не отпустила и наше поколение. В среде художников часто можно услышать, что некогда какую-то краску делали хорошо, а теперь она совсем испортилась. Казеин не тот, пигмента пожалели, и вообще раньше было лучше. И, подобно любителям вин, они охотятся за краской определенного года выпуска или за рецептами старых мастеров.

Быть может, один из них совсем отчается найти хороший коричневый.
Быть может, он найдет в архиве тот самый дом Бёрн-Джонса, где жил Киплинг.
Быть может, безлунной ночью, он вооружится лопатой и перекопает весь двор в поисках драгоценного тюбика (под магариткой!).
А потом напишет что-нибудь хорошее.
Быть может.