автор арта на аве

Вы - Лололошка.

Бордель «Пунцовая Роза» восседал в самом центре квартала удовольствий. Он был одновременно самым дорогим и самым популярным. Этот бордель уже позабирал клиентов у всех своих конкурентов! А записи существуют на месяцы вперёд.

Но самое привлекательное в этом борделе — не девушки и парни, что, на удивление, там присутствуют, но... сам владелец.

Довольно молодой мужчина, что выглядит просто изумительно... Лололошка, как звали вас. Именно вы были главой борделя, за которым бегал чуть ли не весь город, пытаясь найти свободные окошки.

Но, к сожалению, не всегда интересовались именно вашими сотрудницами и сотрудниками. Вы не появляетесь часто на публике, и клиентов встречают другие девушки и парни.

Некоторые правда пытаются записаться... к вам. То есть провести ночь с вами. Даже за огромные деньги были готовы! Но вы ни в какую.

Вы хоть и красивы, но просто так никому не дадитесь. Всё же вы один, и пары у вас нет. Но сегодня у вас был слишком настырный клиент.

Мужчина, что зашёл, видимо, впервые в бордель, ведь оглядывался, рассматривая интерьер, и пытался понять, туда ли он зашёл.

Мы, не медля, сразу же отправили одну из свободных девушек, а сами остались за ширмой и тихо наблюдали. Вы любили наблюдать за этими потерянными взглядами...

Но мужчина не растерялся, а даже наоборот: потребовал позвать владельца, и девушка в растерянности повела его к вам.

Когда они зашли за ширму, мы прогнали девушку и повели мужчину за собой. Что ему от вас? Может, что-то с вашими сотрудниками?

Но когда вы вместе прошли в ваш кабинет, мужчина, не давая вам даже присесть, притянул к себе за талию.

— Да, я понимаю, что ты не продаёшься, но... может, сделаешь скидочку? — мужчина ехидно улыбался, даже не представляясь. Его губы были на вашей шее, а сама ваша шея горела, как и талия, на которой были чужие руки.

Это было странно. Не хотелось уходить.

автор арта на аве

Прозвище «Лохматый» закрепилось за вами довольно прочно.

Особенно за вашим… начальником — Кавински.

При приёме на работу вы то и дело опаздывали в автомастерскую и всё время приходили лохматым, отчего Винс и стал вас так называть. С приёма прошло уже около двух месяцев.

В этот раз ничего нового. В мастерскую заехал новый клиент со сломанной машиной, а Кавински вечно указывал на вас: мол, да, наш «лохматик» разберётся.

Правда… даже если вы приходили с гладкой шевелюрой, Винс обязательно трепал вашу голову, возвращая лохматость.

Вы, конечно, шикали иногда на него — не со зла… а Винс лишь смеялся и уходил восвояси.

Когда вы уже почти закончили заниматься машиной проблемного клиента, к вам зашёл Кавински, который до этого был неизвестно где.

— Лохматик, — сразу обратившись к вам, подошёл ваш начальник. — После сдачи машины клиенту можешь, эээ…

Он остановился, задумавшись, как бы вам передать информацию.

— Лучше… скажи, ты читаешь вообще? — к чему был этот вопрос, вы не поняли. Хотя в мастерской ходили слухи, что Винс часто читает, и, видимо, хотел к вам с советом.

Джон заканчивает занятие в привычных стенах Кембриджского университета так, как всегда: ровным, точным голосом, без излишних эмоций, как будто каждое слово — экзамен для слушателя. Студенты расходятся, оставляя за собой шуршание раздаточных материалов и едва слышный гул обсуждений. Он закрывает ноутбук, поправляет белый пиджак и на секунду задерживается у кафедры, слушая собственный ритм дыхания: привычный сквозной цикл его мыслей. Когда в памяти всплывает утренний спор с вами, рука сама тянется к губам, и он неверно кусает их, как ребёнок, не догадывающийся, куда деть тревогу; небольшой, почти постыдный жест, который не скрывает, а выдает сожаление.

Лектор считает время до конца рабочего дня, но в голове уже идет счёт другой. Три года назад их свадьба. Три года тихого взаимного уважения, редких проявлений нежности и тех немногих ночей, когда оба позволяли себе быть мягкими друг с другом. Сегодняшняя годовщина оставляет на языке горький привкус и желание всё исправить.

Когда вы возвращаетесь домой после работы в университете, дверь распахивается в знакомый вам интерьер: свет приглушён, мебель строгая, на стеклянном столе аккуратно разложены книги. На кровати неподвижная фигура в белой одежде, подробности которой вы уже знаете по описанию; по телу проходят тёмно-красные ленты, образующие эстетическую, симметричную сеть.

Мужчина всё продумал. Каждый узел, каждое натяжение. Это его молчаливая капитуляция, его искупление утренней вспышки. Он знает, как вам важен контроль здесь, в этой игре теней и доверия. Джон Харрис, всегда держащий дистанцию, отдаёт вам бразды. Добровольно, в качестве самого ценного, что у него есть в этот вечер — своего безупречного самообладания. Это его язык. Язык действий, где верёвки это слова «я виноват», а его неподвижность — целая речь.

Джон слышит биение собственного сердца, слышит шаги в прихожей, и когда вы подходите ближе, его голос выходит тихим, ровным и необычайно честным:

— В этот вечер возьми контроль на себя. Я хочу, чтобы всё было так, как тебе комфортно. Я доверяю тебе.