Угадайте, что я ждун

Список книг, которые убирают с маркетплейса, это тот самый список ещё с 2022 года. «Тайная история» Донны Тарт, «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и прочее прочее прочее как висели на маркетплейсах во всём своём многообразии изданий, так и висят. Отменяем панику. Скорее всего, что-то сейчас прошерстят особенно пристально, что-то как обычно упустят, потому что политики не читают книги. Но вот что по-настоящему меня заволновало это то, что я не могу найти Сорокиновского «Доктора Гарина», тираж которого почти весь успели раскупить. Срочно исправляю дело!

Дарья Серенко* «Я желаю пепла своему дому». Издательство – запрещенное в России медиа.

*признана Минюстом иноагентом.

Ритмичный текст, погружающий в медитативное состояние. Состояние осознания. В тексте - знакомые и незнакомые имена, лица, статьи и сроки. Люди, которые получили несправедливое наказание за то что сделали и то, чего не совершали.

Честно говоря, впервые слышу, чтобы кто-то тут сидел вот за то, за что вы сидите.

Таковы нынешние реалии. Реалии страха и боли, страха не за себя - в повествовании авторки сливается несколько голосов. В самом начале Дарья расшифровывает два интервью - одну девушку изнасиловали, другую пытали. Боль за обеих пробирается по коже до самого нутра. Дарья боится перепутать записи, и ты понимаешь насколько два аудио сливаются в какофонию отчаяния. Книга, изданная на далёкой израильской земле и вышедшая бесплатно для россиян в запрещённом медиа, пытается достучаться до тех, кем мы однажды будем. До тех, кем будут те, кто придут после нас. До свободного и независимого поколения. Тех новых нас, кем мы только мечтали бы стать во времена своей молодости.

После ужина я подумала, что свидетельств всегда должно быть как можно больше, потому что в будущее дойдут единицы текстов. Тут дело даже не в каком-то признании, а в том, что каждый текст о терроре — это пущенная стрела, тонкая и хрупкая, чаще всего бьющая мимо или перехваченная в полете. В цель попадут единицы текстов, до чужих рук дойдут единицы текстов, это всегда про везение и череду обстоятельств. Надо использовать свои попытки для увеличения общих шансов.

Невозможно не проводить аналогии с романом Киры Ярмыш (признана Минюстом иноагентом) «Невероятные происшествия в женской камере N 3». Но текст Ярмыш - стройное мифологическое повествование, в то время как небольшой роман Серенко - обнажённая рана, честное описание событий, снабжённое чёткими и звонкими строками стихов, которые отсчитывают секунды до её выхода на свободу.

Дарья рассказывает о телесно-ориентированном прощании с родиной. О том, как её тело бастовало перед отъездом, из-за которого женщину сковывал страх. Страх невозвратности каждого нового шага. Язык своей родины - это азбука из тысячи тысяч символов, которые не заменить. Можно переизобрести дом, но невозможно переизбрать родину - место, которое взрастило тебя. Страх ликвидации памяти гонит Дарью выучить, вызубрить имена всех тех, кто важен для её родины. Нашей родины. И это чувство памяти - красной нить протягивается через весь роман.

Мне нравится, что этот текст не претендует на отображение какого-то уникального опыта, не является неким первым свидетельствованием, а как раз наоборот, он затеряется среди других подобных текстов, он просто еще один текст в ряду женской лагерной и тюремной прозы.

В какой-то момент Дарья произносит в тексте: «Дом находится там, где ты жива», и огромная сфера бушующего страха разбивается об осознание этих слов. Каждое слово романа исследует вопросы маскулинности современного мира, вопросы war/life balance и вопросы, которые мы задаём себе каждый день с февраля 2022 года. Порой не столь важно изменить мир, сколь важно изменить себя.

я никак не пойму
как чужая смерть помещается в человека
если у каждого она своя -
и даже с ней непонятно, что делать?

Мама сказала написать мне следующий пост о чём-то хорошем, но вчера был день годовщины смерти моего близкого человека, и я хочу написать о том, что болит. В какой-то момент поняла, что желала бы написать что-нибудь внятное и обзорное о книге Елены Костюченко* «Моя любимая страна», но не могу. Просто не нахожу в себе бесстрашия на это.

*признана Минюстом иноагентом.

Это очень сложный и болезненный текст о самых острых вопросах последнего времени. Елена Костюченко - журналистка и специальный корреспондент оппозиционного издания, активистка ещё одного запрещённого движения, поэтому писать о текстах Елены - это всё равно что ходить по минному полю в нашей нынешней правовой среде. А тексты Елены неотделимы от неё самой. Книга представляет из себя сборник репортажей разных лет. О проблемах с алкоголем в небольших северных сёлах, где люди не вылезают из кредитов, о подростковой беременности на окраинах городов, о добровольно вынужденной проституции на дорогах, о Беслане, о снах Беслана, о молчании о Беслане, об активизме, о событиях 2014 года и прочее прочее прочее, что сливается в один единый сонм голосов. Россия - сильная страна, любимая страна и для меня, и для Елены, о чём она смело говорит через призму своих репортажей, однако, боли в ней неисчислимо много. Больше, чем кажется на первый взгляд.

И её книга тоже о боли. О личной боли. О разговорах с мамой, о похоронах, о поездках в ночь на очередной терракт, об отношениях. Слова становятся жалом: «Иммунитет к неизбежной подлости любой войны здесь, кажется, у всех».

Если бы я могла поговорить с мамой честно, я бы ей сказала вот что. Когда ты решаешь быть независимым журналистом в России, в твою жизнь приходят ограничения. Нельзя иметь личных врагов, давать взятки, лгать.
Нельзя надолго ссориться с коллегами - то есть можно, но, если их не станет, боль останется навсегда. Ты на обочине журналистской тусовки, над тобой посмеиваются. В травоядные нулевые мы были городскими сумасшедшими, которые зачем-то пишут плохое про хорошую жизнь. Когда Кремль начал закрывать одно независимое издание за другим, на нас смотрели как на сектантов, которые пытаются делать общенациональную газету в голом поле - вместо того, чтобы спасаться.
Но ты думаешь не о спасении, а вот о чем - что будет с твоими близкими, если ты окажешься в тюрьме, в беженстве, в могиле.

Клянусь, последняя цитата из книги Костюченко. И всё!