То, что произошло на семинаре, было типичным – настолько типичным, что в это даже трудно поверить, но, тем не менее, это правда. Сначала я сидел и молчал, во что практически невозможно поверить, но это тоже правда. Один из студентов делал доклад по главе, которую они должны были изучить на той неделе. В этой главе Уайтхед постоянно использовал словосочетание «существенный объект» в каком-то конкретном сугубо техническом смысле, который он, по-видимому, определил ранее, но я этого не понял.
После некоторого обсуждения смысла выражения «существенный объект» профессор, который вел семинар, сказал что-то, намереваясь разъяснить суть предмета, и нарисовал на доске что-то, похожее на молнии. «Мистер Фейнман, – сказал он, – как Вы считаете, электрон – это „существенный объект“?»
Вот теперь я попал в переплет. Я признался, что не читал книгу и потому не имею никакого понятия о том, что Уайтхед подразумевает под этим выражением; я пришел только посмотреть. «Но, – сказал я, – я попытаюсь ответить на вопрос профессора, если вы сначала ответите на мой вопрос, чтобы я немножко лучше представил смысл выражения „существенный объект“. Кирпич – это существенный объект?»
Что я намеревался сделать, так это выяснить, считают ли они теоретические конструкции существенными объектами. Электрон – это теория, которую мы используем; он настолько полезен для понимания того, как работает природа, что мы почти можем назвать его реальным. Я хотел с помощью аналогии прояснить идею насчет теории. В случае с кирпичом дальше я бы спросил: «А как насчет того, что внутри кирпича?», потом бы я сказал, что никто и никогда не видел, что находится внутри кирпича. Всякий раз, когда ломаешь кирпич, видишь только его поверхность. А то, что у кирпича есть что-то внутри, – всего лишь теория, которая помогает нам лучше понять природу вещей. То же самое и с теорией электронов. Итак, я начал с вопроса: «Кирпич – это существенный объект?»
Мне начали отвечать. Один парень встал и сказал: «Кирпич – это отдельный, специфический объект. Именно это Уайтхед подразумевает под существенным объектом».
Другой парень сказал: «Нет, существенным объектом является не отдельный кирпич; существенным объектом является их общий характер – их „кирпичность“».
Третий парень встал и сказал: «Нет, сами кирпичи не могут быть существенным объектом. „Существенный объект“ означает идею в разуме, которая у вас появляется, когда вы думаете о кирпичах».
Потом встал еще один парень, потом еще один, и, скажу вам, я еще никогда не слышал столько разных оригинальных мнений о кирпиче. И, как это должно быть во всех историях о философах, все закончилось полным хаосом. Во всех своих предыдущих обсуждениях они даже не задумывались о том, является ли «существенным объектом» такой простой объект, как кирпич, не говоря уже об электроне.

Я считаю, что в галлюцинациях нет ничего, что хоть как-то было бы связано с чем-то внешним по отношению к внутреннему психологическому состоянию человека, который видит эту галлюцинацию. Но, тем не менее, существует масса случаев, произошедших с различными людьми, которые верят, что галлюцинация содержит реальность. Эта же общая идея может объяснить определенный процент успеха, которого достигают толкователи снов. Например, некоторые психоаналитики интерпретируют сны, говоря о смысле различных символов. И потом нельзя исключить возможность того, что эти символы действительно появляются в последующих снах. Таким образом, я думаю, что, быть может, толкование галлюцинаций и снов – это самораспространяющийся процесс: ты достигаешь более или менее общего успеха, особенно если подробно обсудишь это заранее.

Дочитал «Думай медленно… решай быстро» нобелевского лауреата Даниэля Канемана. По названию похоже на очередной труд по самосовершенствованию и прикладной психологии, но на самом деле книга об экономике. Точнее, она написана на стыке экономике и психологии — посвящена тому, как психологические эффекты влияют на принятие экономических решений. Тема захватывающая и близкая каждому, кто пытался примерить экономическую теорию на себя: вроде как мы должны делать рациональный выбор, предпочесть самый дешевый и качественный товар… но на деле мы регулярно принимаем абсурдные с точки зрения экономики решения (как раз недавно я убедился в этом, зачем-то заплатив в «Старбаксе» 2400 рублей за две обычные кружки). И задачей Канемана было объяснить особенности мышления, которые вызывают эти ошибки. Он с этой задачей справляется блестяще, почитайте.

Но нам особенно интересны некоторые аспекты, связанные с медиа и потреблением информации. Одна из тем, которые рассматривает Канеман, — как особенности психологии искажают наше восприятие реальных рисков и угроз. Необычные события привлекают непропорционально большое внимание и представляются более частыми, чем в действительности. Именно это позволяет терроризму быть таким эффективным: шанс погибнуть от теракта сравнительно мал, но террористы волнуют нас куда больше, чем плохая экология или растущая бедность, которые в перспективе убьют в сотни тысяч раз больше людей.

(В скобках можно добавить, что именно поэтому эффективен не только терроризм, но и манипулирование страхом перед террористами. Последнее позволяет правительству проводить антидемократические решения, а спецслужбам получать колоссальные средства на борьбу с угрозами, реальный вред от которых статистически очень мал).

Мы вообще склонны подменять сложные вопросы простыми, это называется эвристикой аффекта. Одна из самых распространенных подмен: машинальный ответ на вопрос «Что я в связи с этим чувствую?» вместо «Что я об этом думаю?». В результате «эмоциональный хвост виляет рациональной собакой», решения обществом и властью принимаются «в состоянии аффекта», в том числе вызванном медиа.

И это является проблемой: ресурсы могут быть потрачены более эффективно, могут принести больше пользы, спасти больше жизней, доставить людям больше блага, если бы решения принимались более рационально.

В этом смысле интересно, не наносит ли вред обществу журналист, который убедительно и ярко описал несколько сравнительно редких случаев несправедливости или несчастья одного типа? Если в результате общество меняет свое отношение к проблеме, а правительство начинает тратить больше ресурсов на ее решение, это можно считать настоящим журналистским подвигом… или серьезным злоупотреблением, если вспомнить, что эти ресурсы будут отняты от других сфер жизни, где их наличие могло бы решить более распространенные, но менее талантливо описанные проблемы.

Все так хвалят "Думай медленно, решай быстро", а я прочитал половину и бросил – скучно, банально, затянуто. Для тех кто первый раз слышит о рациональном мышлении, может и сойдёт, но не для меня.

Представляете, когда люди что-то делают, они переживают больше чем когда не делают! А вы знали???
(и вот полная книга такой капитанщины)

Читаю книгу психиатра Кента Кила "Психопаты". Всем привет, я психопат.

Разговор с Гордоном о его опыте работы оказался коротким. Гордон с десяток раз устраивался на работу, но нигде не задерживался дольше месяца. Его постоянно увольняли, потому что вместо работы он предпочитал подстраивать розыгрыши, долго обедать, выпивать и играть в азартные игры.

(ну я один раз больше полугода продержался)

Поэтому с бумаги совсем не читаю

Да сжечь все эти книги, одни страдания от них.

При встрече с инферналом НЕМЕДЛЕННО сообщите об этом в Министерство.

— Только у нас — лучший выбор любовных напитков!
Джинни скептически изогнула бровь:
— А они действуют?
— Само собой! Продолжительность до двадцати четырех часов, срок действия зависит от веса мальчика...
— И степени привлекательности девочки, — закончил Джордж, неожиданно появляясь рядом с ними. — Но своей сестре мы их продавать не будем, — прибавил он, внезапно посуровев. — У нее, говорят, и без того штук пять поклонников.
— Не слушай Рона, он все врет, — хладнокровно ответила Джинни и, наклонившись над прилавком, сняла с полки маленькую розовую баночку.
А это что?
— Гарантированный десятисекундный прыщевыводитель, — сказал Фред. — Отлично действует также на волдыри и угри, но ты не отвлекайся от темы. Правда или нет, что ты сейчас встречаешься с парнем по имени Дин Томас?
— Да, встречаюсь. И когда мы с ним виделись в прошлый раз, он определенно был один, а не пятеро. Ой, а это кто такие?
Джинни показала на клетку, по дну которой с тоненьким писком перекатывались розовые и лиловые пушистые шарики.
— Карликовые пушистики, — ответил Джордж. — Это просто миниатюрные клубочки пуха, у нас их с руками отрывают, прямо не успеваем разводить. А что у тебя с Майклом Корнером?
— Я его бросила, он был жуткий зануда. — Джинни просунула палец между прутьями клетки, и карликовые пушистики мигом столпились вокруг него. — До чего же миленькие!
— Да, они лапочки, — снисходительно согласился Фред. — Но не слишком ли ты торопишься, меняешь парней, как перчатки?
Джинни повернулась к брату, уперев руки в бока. Ее грозное выражение вдруг так напомнило миссис Уизли, что Гарри даже удивился, как это Фред не струсил.
— Тебя это не касается! А ты, будь добр, — сердито прибавила она, обращаясь к Рону, который только что возник за плечом Джорджа, нагруженный покупками, — не рассказывай братцам сказки обо мне!

Он тронул Джинни за плечо:
— Пойдем поищем свободное купе?
— Не могу, Гарри, я обещала встретиться с Дином, — весело ответила Джинни. — Позже увидимся!
— Ладно, — сказал Гарри.
Ему почему-то было досадно смотреть, как она уходит, взметнув длинными рыжими волосами. За лето он так привык постоянно видеть ее рядом — совсем забыл, что в школе она очень мало общается с ним, Роном и Гермионой.

Но когда Гарри отвел в сторону гобелен, чтобы, как обычно, подняться в башню Гриффиндора напрямик по потайной лестнице, они обнаружили перед собой Дина и Джинни, тесно обнявшихся и слившихся в неистовом поцелуе, как будто склеившись друг с другом.
Гарри показалось, что в животе у него заворочалось что-то громадное и чешуйчатое, раздирая когтями внутренности. Кровь горячей волной хлынула в мозг, все мысли угасли, осталось только дикое желание превратить Дина в студень. Борясь с внезапно подступившим безумием, он словно издалека услышал голос Рона:
— Эй!
Дин и Джинни отскочили друг от друга и оглянулись.
— Что тебе? — спросила Джинни.
— Я не желаю, чтобы моя родная сестра лизалась с парнем прямо при всех!
— Между прочим, в коридоре было пусто, пока вы сюда не влезли! — сказала Джинни.
Дин выглядел смущенным. Он трусливо улыбнулся Гарри. Гарри не ответил на улыбку — новорожденное чудовище у него внутри с ревом требовало тут же на месте вышвырнуть Дина из команды.
— Э-э... пошли, Джинни, — пробормотал Дин, давай вернемся в гостиную...
— Ты иди, — ответила Джинни. — А я скажу пару ласковых слов моему дорогому братцу!
Дин ушел, явно радуясь возможности уклониться от скандала.
— Так, — сказала Джинни, отбросив с лица длинные рыжие волосы и гневно глядя на Рона, — давай-ка, Рон, договоримся раз и навсегда: тебя не касается, с кем я встречаюсь и чем я с ними занимаюсь...
— Нет, касается! — Рон разозлился не меньше нее. — Думаешь, мне хочется, чтобы в школе говорили, что у меня сестра...
— Кто? — завопила Джинни, выхватывая волшебную палочку. — Ну, говори — кто?
— Он ничего такого не хотел сказать, Джинни, — машинально встрял Гарри, хотя чудовище одобрительно зарычало, полностью поддерживая Рона.
— Нет, хотел! — сказала она, сверкнув глазами на Гарри. — Только потому, что сам ни разу в жизни ни с кем не целовался, потому что никто не станет с ним целоваться, кроме нашей тетушки Мюриэль...
— Да замолчи ты! — заорал Рон. Он был уже не красным, а бордовым.
— Не замолчу! — вне себя от злости кричала Джинни. — Я видела, как ты пялишься на Флегму, все надеешься на поцелуй в щечку, смотреть противно! Пошел бы да сам с кем-нибудь полизался, тогда хоть не будешь так переживать, что все остальные это делают!
Рон тоже выхватил волшебную палочку; Гарри быстро встал между ними.
— Много ты понимаешь! — вопил Рон, пытаясь прицелиться в Джинни из-под мышки у Гарри, который заслонил от него Джинни, широко расставив руки. — Если я не занимаюсь этим на публике...
Джинни пронзительно захохотала и попыталась оттолкнуть Гарри в сторону.
— С кем же это ты целовался, со своим Сычиком? Или, может, у тебя под подушкой хранится фотография тетушки Мюриэль?
— Ах ты...
Струя оражневого света ударила из-под левой руки Гарри и чуть-чуть промахнулась мимо Джинни. Гарри прижал Рона к стене:
— Слушай, не дури...
— Гарри вот целовался с Чжоу Чанг! — выкрикнула Джинни, чуть не плача. — А Гермиона целовалась с Виктором Крамом! Один ты, Рон, ведешь себя так, будто целоваться — это какая-то гадость, а все потому, что опыта у тебя, как у двенадцатилетнего!
С этими словами она кинулась прочь. Гарри выпустил Рона; лицо у того было как у человека, готового совершить убийство.

Они ведь все лето жили в одном доме, как брат и сестра, играли в квиддич, дразнили Рона, смеялись над Биллом и Флегмой. Он уже столько лет знает Джинни... Естественно, ему хочется ее защи-щать... Хочется Дина разодрать на мелкие кусочки за то, что целовался с ней...

— Пока ты валялся без памяти, сюда забегала Джинни, — после долгой паузы сказал Рон, и воображение Гарри тут же заработало в полную силу, нарисовав сцену, в которой Джинни, рыдая над его бесчувственным телом, признается в вечной любви к нему, а Рон их благословляет.

— Что может быть важнее этих воспоминаний, Гарри? — спросила Гермиона.
Гарри не ответил. В последнее время мысли о золотом флакончике раз за разом возникали на самом краешке его воображения. Неопределенные, смутные планы, в которых Джинни порывает с Дином, а Рон счастлив, что у сестры появился новый сердечный друг. Все это вызревало в глубинах его сознания, являясь Гарри лишь в сновидениях или в сумеречной зоне, лежащей между сном и пробуждением...