Это я пытаюсь заставить себя читать "Властелина колец". Ну скучно. И в детстве не зашло.

Нужна подводка, решила я, какой-то крючок, который меня затянет.

И нашла.

Оказывается, ТолкиЕн* с детства интересовался разными языками (что нас с ним очень роднит). Особенно древними. И финским тоже особенно (тут сходство заканчивается). Лет в 14 он придумал первый особый язык, со своей лексикой, грамматикой.

А если есть язык, то на нём должен кто-то говорить. Например, эльфы. И это должны быть не те эльфы с крылышками, порхающие с цветка на цветок. Потому что язык вышел какой-то другой.

Есть такой тезис: язык хранит историю мысли. И получилось, что Толкиен оттолкнулся от языка, исследовал эту историю мысли и восстановил образ носителя этого языка.

Вот теперь интересно. Вот теперь нормальный такой, близкий мне ракурс.

Иду дальше читать. В воскресенье обсуждаем.

*Кто грозился наслать на меня толкинистов, насылайте. Только бой приму после подписки на мой канал

Ах ты Гоголь, ты посмотри на него!

Когда параллельно читаешь книги, неизбежно видишь общее.

Вот мы видим в повести Гоголя "Портрет" волшебный портрет, который его обладателю сперва дарит некое преимущество, а потом постепенно забирает личность, сущность, так что обладатель гибнет сперва духовно, потом и физически.

В "Властелине колец" то же самое происходит с обладателем Кольца Всевластия.

Читал ли ТолкиЕн Гоголя? Не знаю, возможно.

Но обладание могущественным артефактом описано ещё и в Ветхом Завете: филистимляне стащили у иудеев Ковчег Завета в расчёте на скорое обогащение в успешных сражениях. Ну как супер-оружие хотели использовать. Но куда бы они его ни поставили, у них в городах происходили самые жестокие неурядицы. В конце концов, филистимляне сочли за благо вернуть Ковчег иудеям.

Но подождите, это ещё не всё про "Портрет", про Гоголя и про его возможное влияние на мастеров будущего.

Герой "Портрета", приобретя его в лавочке, ставит у себя дома. Лежит это он на своей кровати и вдруг видит, как старик из портрета начинает выбираться, протягивая к нему руки. Герой в ужасе пытается отстраниться от старика — и просыпается. С облегчением видит он портрет на месте, старика на месте, себя на месте. Но вдруг видит, что старик всё же шевелится и пытается выбраться. Наш герой — что? — правильно, в ужасе просыпается. Во избежание дальнейших неприятностей он занавешивает портрет тканью, садится на свою постель. И вдруг видит, что ткань шевелится, будто старик пытается её отстранить. В ужасе герой — что? — просыпается.

Он проснулся от сна третьего уровня в сон второго уровня, из него в сон первого уровня, а уж из него проснулся окончательно.

Ничего не напоминает?

Готовлю для "Школьной классики" материал о неожиданном произведении — воспоминаниях Акима Шан-Гирея о Лермонтове.

Конечно, это повод поговорить с детьми о жанре воспоминаний, о целях этого жанра и о том, насколько близко к сердцу надо всё это принимать.

Я никогда прежде о Шан-Гирее не слышала, а теперь мне прям интересно, что это за личность такая. Он знал Лермонтова с детства, и создаётся впечатление, что чуть ли не вместе с ним сочинял его самые удачные поэмы, стихотворения. Во всяком случае, много ему советовал, и Мишель к нему прислушивался.

Не знаю, как относиться к вот таким заявлениям Шан-Гирея:

"Мы с ним сделали подробный пересмотр всем бумагам, выбрали несколько как напечатанных уже, так и еще не изданных и составили связку. «Когда, бог даст, вернусь, — говорил он, — может, еще что-нибудь прибавится сюда, и мы хорошенько разберемся и посмотрим, что надо будет поместить в томик и что выбросить». Бумаги эти я оставил у себя, остальные же, как ненужный хлам, мы бросили в ящик. Если бы знал, где упадешь, говорит пословица, — соломки бы подостлал; так и в этом случае: никогда не прощу себе, что весь этот хлам не отправил тогда же на кухню под плиту".

Тут он имеет в виду, что весь этот "хлам" был впоследствии опубликован, и мы теперь вынуждены читать всего Лермонтова, у которого откровенно удачного было мало.

Вот тут популярно нам всё объясняют:

"Но Лермонтову, когда его убили, не было и двадцати семи лет. Талант его не только не успел принести зрелого плода, но лишь начал развиваться: все, что можно читать с удовольствием из написанного им, едва ли доставит материал и на один том. Зачем же прибавлять к нему еще два, увеличивать их объем, предлагая публике творения ниже посредственности, недостойные славы поэта, которые он сам признавал такими и никогда не думал выпускать в свет? Не следовало".

Дамы и господа — Аким Павлович Шан-Гирей!

И ещё одна цитата из воспоминаний:

"На святой неделе Лермонтов написал пьесу «Последнее новоселье»; в то самое время, как он писал ее, мне удалось набросить карандашом его профиль. Упоминаю об этом обстоятельстве потому, что из всех портретов его ни один не похож, и профиль этот, как мне кажется, грешит менее прочих портретов пред подлинником".

В первом приближении я не нашла этого замечательного портрета. Если вам попадётся, покажите, очень любопытно!

Навеяло нашим с вами вчерашним общением в чате)

Какие у вас красные флажки?