Сочетание психоаналитических инсайдов, массивов самых разных данных, включая генетические, и ИИ – страшная сила.
Но при ее использовании главное, как в той «силовой байке», не выйти на себя.

Если вкратце – именно про это сериал «Дерзость», новое высказывание автора «Наследников» Джонатана Глэтцера.
И еще, разумеется, -- с большим персональным приветом Алексу Карпу.

Подобно тому, как в Логане Рое из «Наследников» без труда угадывался Руперт Мердок (хотя многие российские журналисты могли бы назвать и не менее релевантного отечественного кандидата в прототипы), Дункан Парк из «Дерзости» -- очевидное указание на главу Palantir Technologies. И не только из-за «фирменной» прически.
Фамилия центрального персонажа – анаграмма.
Имя – «детище» кельтских мифов, в то время, как название прототипической компании было взято из «вселенной Толкина».
Наконец, немаловажный с учетом фабулы «Дерзости» штрих -- Карп начинал свою деловую карьеру с должности научного сотрудника во франкфуртском Институте Зигмунда Фрейда.

Понятно, что выход такого сериала с такими намеками в год промежуточных выборов в Конгресс – вряд ли случайное совпадение.
Как, впрочем, и публикация нашумевшего «Манифеста Palantir».
Но Глэтцер достаточно критичен по отношению ко всей Кремниевой долине, чтобы записывать его в сторонники «технолибералов», противостоящих «технофашистам».
Например, разработчик очередного продвинутого чат-бота Мартин Фистер вполне отвечает образу классического «хайтек»-спонсора демпартии. При этом по степени антипатичности он легко может конкурировать с Парком.

В этой связи уместно вспомнить не только про то, что концерн AMC Global Media, выпустивший «Дерзость», управляется семьей Долан, которая в 2020м пожертвовала $125 тыс на президентскую кампанию Трампа, оказавшуюся провальной.
Примечательнее, что в финальном, четвертом сезоне «Наследников», в эпизоде с говорящим названием «Америка решает» как раз объясняются причины того трамповского фиаско.
Для тех, кто не смотрел, -- решающую роль сыграла случайность, человеческий фактор.

«Дерзость» -- тоже, по сути, про shit happens, против которого бессильным оказывается даже ИИ, усиленный психоанализом.
Но если «Наследники» давали трампистам аргумент в пользу того, что их поражение не было предопределено, и тем самым, вдохновляли на реванш, то теперь Глэтцер как будто бы предупреждает их: «Ребята, не считайте, что у вас всё схвачено!».
Поддержка со стороны самых «дерзких» обитателей Кремниевой долины, имеющих в своем распоряжении самые передовые ИИ-разработки, не даёт 100-процентной гарантии победы.
Всё может произойти с точностью до наоборот.

Даром, что Фрейд-то, как раз, утверждал, что «случайностей не существует».

«Космическое IPO» Илона Маска, похоже, призвано решить главную социально-политического проблему эпохи ИИ, не дожидаясь колонизации Марса.

До промежуточных выборов в Конгресс освоение «красной планеты» точно не начнется.
А «зумерский» социализм с неизбежным «омоложением» оппозиционной Демпартии -- уже на подходе.
Если же учесть, что американские «зумеры» не только «левеют», но и «пролетаризируются», предпочитая университетскому образованию освоение рабочих профессий, – и эти процессы, очевидно, взаимообусловлены, -- превращение в миллионеров «синих воротничков» из компании триллионера Маска представляется вполне эффектным ответным предвыборным ходом.
Теперь акции Space X для владеющих ими сварщиков и уборщиц станут чем-то вроде безусловного базового дохода в случае, если (когда) работодатель для повышения эффективности (и прибыльности) будет заменять «человеческие» рабочие места роботами.

Примечательно, что с российскими «зумерами» происходят идеологические метаморфозы, аналогичные тем, которые наблюдаются у их западных сверстников.
По данным «Независимой газеты», уровень поддержки КПРФ у респондентов в возрасте 18-27 лет примерно такой же, как и у опрошенных из категории 60+.
И в России полевению молодежи тоже сопутствует рост интереса к среднему профессиональному образованию. Причем, активно стимулируемый властями.

Правда, в отечественной истории это не прецедент.
В числе многочисленных и не слишком удачных начинаний Никиты Хрущева была и попытка сделать выпускников школ ближе к земле и станку.
При этом нельзя исключать, что неоправдавшиеся ожидания (прежде всего -- финансовые) вчерашних школьников, «по зову партии» пошедших в техникумы и на производство, стали одной из причин трагических событий в Новочеркасске в июне 1962-го.
Ведь, как известно, молодежь сыграла ключевую роль в этом радикальном протесте слева против советской социалистической системы.
И даже такая безусловная космическая победа, как первый полет человека по околоземной орбите, не смогла уберечь СССР от этой социально-политической встряски.

https://expert.ru/mnenie/istoricheskiy-urok-truda

Символично, что задержание Ильи Трабера почти совпало с 30-летием истории с «коробкой из-под ксерокса».
Похоже, «младосиловики» окончательно перешли в наступление.

Один из наиболее перспективных проектов Трабера – «Балтийский судомеханический завод» (БСМЗ), де-факто уже давно ставший стивидорной компанией и, как раз, год назад объявивший о вложении ₽20 млрд в строительство нового морского терминала.

БСМЗ специализируется, прежде всего, на перевалке удобрений. А ключевой его клиент– «Беларуськалий».
Неслучайно, только в 2023 г. БСМЗ показал десятикратный рост грузооборота.

В 2026-м агрохимия оказалась в числе тех видов сырья, которые резко подорожали на фоне блокирования Ормузского пролива.
Это не могло не отразиться на маржинальности бизнесов, связанных с производством и транспортировкой удобрений.
А если еще учесть снятие американских санкций с «Беларуськалия» -- сотрудничество с этим корпоративным «кошельком» Лукашенко открывало Траберу весьма обширные перспективы.

Но в России тоже есть производители удобрений, для которых «Беларуськалий», еще и «амнистированный» Минфином США, -- скорее конкурент, нежели союзник.
И в сложившихся условиях едва ли не единственная возможность сократить разрыв с таким конкурентом – существенно ограничить ему поле для маневра при использовании российских выходов к морю.

В начале июня Александр Лукашенко встречался с «акционером компании «Уралкалий»» Дмитрием Мазепиным.
И, разумеется, без обсуждения «вопросов взаимодействия в калийной сфере» дело не обошлось.

До того, как заняться агрохимией и создать «Уралхим», Мазепин очень непродолжительное время – до февраля 2003 г. – руководил «Сибуром».
Экстренное завершение «сибуровского» этапа мазепинской карьеры связывали с не менее неожиданным уходом из «Газпрома» (тогдашнего главного акционера нефтехимического концерна) его покровителя, выходца из ФСО Сергея Лукаша, считавшегося «человеком Виктора Золотова».
При этом сменивший Мазепина на посту главы «Сибура» Александр Дюков до переезда в Москву трудился в компаниях, входящих в сферу интересов Ильи Трабера.

Сегодня Дюков руководит не только «Газпром нефтью», но и Российским футбольным союзом.
И на этом, «футбольном» поприще не так давно вступил в жесткий конфликт с губернатором Самарской области Вячеславом Федорищевым, креатурой еще одного выходца из ФСО – Алексея Дюмина.
Зато с Мазепиным у Федорищева всё хорошо.
Вдобавок к системообразующему для области «Тольяттиазоту» «Уралхим» строит под Тольятти еще и СП с индийскими компаниями по производству карбамида.

Покупку ЮГК Русланом Байсаровым можно отчасти рассматривать как новое слово в нынешней российской «деприватизации реприватизированного».
Продавая активы, изъятые у собственников, признанных нарушителями закона, своим же крупнейшим инфраструктурным подрядчикам, государство частично возвращает ранее влитые в экономику и столь дефицитные сейчас бюджетные средства.
С другой стороны, такой круговорот «казенных миллиардов» заставляет вспомнить о пресловутых залоговых аукционах, участники которых могли заплатить за госпакеты промышленных гигантов, прежде всего потому, что в их банках держали свои счета таможня, Минфин и т.п.

Со смертью Сергея Иванова, разумеется, совершенно случайно совпали сообщения о возможном уходе в Госдуму нынешнего «транспортного» вице-премьера Виталия Савельева и расширенное заседание комиссии Госсовета по направлению «Эффективная транспортная система» с участием Алексея Дюмина.

Символизм этих совпадений, тем не менее, заставляет задуматься. Ведь именно транспортные вопросы Иванов курировал 4 года на протяжении своей работы в правительстве в качестве первого и «обычного» вице-премьера (с 2007-го по 2011-й) и почти 10 лет (с 2016-го по 2026-й) в качестве спецпредставителя президента.
По сути, Иванов был фронтменом «партии инфраструктуры», которая противостояла «партии сырьевиков». И, возможно, этим не в последнюю очередь обусловлен ивановский проигрыш в борьбе за «преемничество» Дмитрию Медведеву, многолетнему патрону «Газпрома» и занимавшему в те годы пост «топливно-энергетического» первого вице-премьера.

Но санкционные ограничения сырьевых экспортных доходов, с одной стороны, и стремительно возросшее значение национальных транспортных артерий, хабов и маршрутов (не только в экономическом плане), с другой, существенно изменило расстановку сил между упомянутыми «партиями».
Соответственно, и пост «транспортного куратора» в правительстве может стать более эффективным политическим «трамплином», чем 19 лет назад.
По крайней мере, о новой версии той схемы с «вице-премьерскими праймериз» точно можно будет говорить, если савельевское кресло займет, например, Алексей Дюмин.

Александр Шохин вполне резонно допустил, что нынешний топливный кризис приведет к повышению темпов инфляции.
И не менее справедливо предположил, что ЦБ, в свою очередь, повысит ключевую ставку.
Далее «избранный» бизнес-омбудсмен столь же обоснованно отмечает неэффективность такого подхода – использования монетарных инструментов для борьбы с немонитарными «инфляционными» ускорителями.

Но показательно, что среди уже просматриваемых признаков предстоящего взлета цен наиболее яркий – пересмотр комиссий для селлеров на маркетплейсах, обусловленный ростом расходов самих площадок на всё то же топливо и логистику.
Т.е. в теории платформенная экономика – это про минимизацию (вплоть до обнуления) транзакционных издержек. А на практике – классический посреднический подход с перекладыванием дополнительных собственных затрат на производителя с неизбежной дальнейшей ретрансляцией их на потребителя.

Можно ли избежать такого очевидного инфляционного «трамплина»?
Наверное. Если допустить, что самим маркетплейсам совсем не обязательно генерировать прибыль, что их роль нового и едва ли не ключевого элемента экономической инфраструктуры, строго говоря, не должна подразумевать извлечение прямой коммерческой выгоды.
Особенно, с учетом вполне реалистичных прогнозов о том, что с развитием платформ экономика будет становиться «более плановой».
Где есть план и строгий расчет (на основании обширных массивов данных о пристрастиях потребителей и управления ими с помощью ИИ-алгоритмов) – там нет места риску. А значит, и прибыли.
Вряд ли же этот принцип должен работать только по отношению к тем, кто продает товары на онлайн-площадках, а не к ним самим.
Опять же – в теории.

И опять же, на практике -- акционеры маркетплейсов, разумеется, не хотят лишаться доходов.
Тем более в свете такой масштабной «экосистемной» экспансии.
А влиятельность их и их патронов, видимо, не позволяет Шохину указать на возникающие противоречия и концептуальные лакуны платформенной экономики по-российски.
Поэтому главный защитник бизнеса сосредоточился на критике ЦБ.
Подобно тому, как Эльвира Набиуллина борется с инфляцией, используя доступные ей монетарные инструменты, будучи не состоянии повлиять на действие немонетарных факторов.

Высказывание Андрея Мельниченко в The Economist – скорее яркое подтверждение остроты закулисной внутриполитической борьбы в России и своеобразный «сигнал SOS» от крупных собственников, нежели, действительно, приглашение к размеренному разговору о перспективах национального развития.

Тем не менее, Мельниченко и его союзники во власти и бизнесе, наверняка, рассчитывают, что представленная ими модель «суверенной России» будет сочтена целевой аудиторией (как зарубежной, так и отечественной) жизнеспособной.
Ведь в противном случае эта «медийная спецоперация» заведомо обречена на провал.
А значит, разговор «по существу» не просто уместен, но и необходим.

В этом плане как раз и следует обратить внимание на существенный «политэкономический» диссонанс между предложением Мельниченко и спецификой его ключевых бизнес-интересов.
Причем, дело здесь вовсе не в «олигархичности» (по нынешним временам – весьма условной) автора статьи в The Economist.
Намного важнее, что Мельниченко, как и большинство его российских коллег-миллиардеров – «ресурсный олигарх».
Его профит напрямую зависит от того, насколько активно и хорошо покупаются уголь и удобрения за рубежом и от готовности отечественных потребителей платить за эти товары достаточно высокую цену.

Наверное, для обеспечения независимой (суверенной) внешней политики сырьевое доминирование не так уж и плохо. Хотя, как показали предыдущие пару десятилетий российской истории, акцент на экспорте природных ресурсов может сделать страну критически зависимой от импорта технологий. И как следствие –геоэкономическим и геополитическим «дисконтированием суверенности».
Но не менее принципиальный момент – сохранение внутриполитической устойчивости в результате предлагаемого Мельниченко «суверенного» альянса государства и абсолютно национально-ориентированного, но (повторимся) сырьевого бизнеса.

Понятно, что такая модель (назовем ее «суверенной демократией 2.0») представляется более предпочтительной (прежде всего – с точки зрения сохранения целостности страны), чем «военная автократия» или даже «военная демократия».
Но (вновь обратимся к недавнему историческому опыту) соответствующая предыдущая, сурковская версия означенного общественно-политического конструкта оказалась не то что бы жизнеспособной. Прежде всего – из-за своей фактической недемократичности, или – чисто формальной демократичности.

Разумеется, любой бизнес – и ресурсный, и высокотехнологичный – в пределе заинтересован в большей политической управляемости и сведении к минимуму эксцессов «живого творчества масс».
Поэтому степень декоративности народного представительства тем выше – чем больше в стране концентрация капитала и чем меньше полноценных экономических субъектов.
А вот здесь уже генезис и сфера интересов национального «олигархата» имеет принципиальное значение. Когда в качестве «базиса» обновленной суверенно-демократической «надстройки» выступают обладатели сырьевой ренты – шансы на то, что они согласятся «без боя» поступиться своей маржей ради развития и укрупнения других, ресурсоемких, бизнесов, стремятся к нулю. Соответственно, и вероятность дальнейшего распределения капитала и власти тоже становится ничтожно малой.

В бизнес-карьере Андрея Мельниченко немало выигрышных эпизодов и удачных ходов, которые сложно объяснить исключительно везением или острым чутьем.

Яркое тому свидетельство -- рассказанная в The Economist история о сотрудничестве 22-летнего основателя МДМ-банка с маститым американским банкиром Ричардом Спайкерманом, курировавшим в Republic National Bank (RNB) поставки наличных долларов в Россию.

В середине 90ых RNB не просто входил в первую тридцатку крупнейших банков США и был заведомо крупнее МДМ, не входившим тогда даже в российские банковские «топы».
Владелец RNB, знаменитый и предельно непубличный «казначей миллиардеров» Эдмонд Сафра фактически монополизировал экспорт в Россию долларового «кэша», ежедневно отправляя в Москву $30-40 млн.
Об уровне его связей и интересов говорит хотя бы факт проведения Сафрой примерно в тот же период переговоров о покупке банка «Столичный», существенно превосходившего МДМ по всем показателям и вполне справедливо считавшегося «олигархическим».

При этом, как отмечает биограф Сафры Дэниел Гросс, «Эдмонд и его коллеги вели дела за "железным занавесом" с 1950-х годов, организуя сделки с золотом, валютой и товарами».
В тот же период с советским золотом активно работал и британский банк Mocatta & Goldsmid. А сефардские семьи Мокатта и Сафра давно и тесно связаны.
В свою очередь в Mocatta & Goldsmid с 1983-го по 1990-й трудился Питер Хамбро, в дальнейшем ставший деловым партнером российского золотопромышленника Павла Масловского.
В сферу интересов Масловского входил и Экспобанк, который в 1999-м купил Мельниченко.

С учетом всех этих пересечений не лишена оснований гипотеза, что с молодым основателем МДМ-банка Сафру свёл кто-то из его бывших советских контрагентов по операциям с золотом.
Причем, этот покровитель Мельниченко не только сам сумел без особых потерь пережить распад СССР и небезуспешно интегрироваться в новую, постсоветскую, Россию.
Очевидно, этот урок выживаемости, адаптивности и устойчивости к «транзитной турбулентности» усвоил и его протеже.
О чем можно судить, в том числе, и по нынешней публикации в The Economist.