Спустя почти десять лет я снова пришла к мысли, что, возможно, мне нужна медикаментозная поддержка. Всё чаще я стала ловить себя на тревожных мыслях — например, замечать, что я слишком долго смотрю в сторону подоконника и балкона с видом на живописную улицу, которая за это время, надо признать, сильно преобразилась.

К тому моменту я уже работала с психологом: мы вместе проходили через сложную в эмоциональном плане беременность и непростой период после родов. Физически беременность была лёгкой, но ментально это был тяжёлый опыт. Именно психолог посоветовала мне обратиться к психиатру, к которой я в итоге и пришла. Это была взрослая женщина, скорее всего, ещё советской психиатрической школы, хотя работала она в частной клинике. Ничто не предвещало какого-то плохого опыта, но к моему рассказу она отнеслась довольно поверхностно. В итоге поставила мне тревожно-депрессивное расстройство — хотя, насколько я понимаю, такого диагноза как самостоятельной категории не существует — и назначила антидепрессант, а также что-то дополнительно для поддержки.

К тому моменту я уже практически не спала. После рождения у меня начался очень тяжёлый период: я спала по одному-два часа за ночь. Вообще у меня есть склонность к хронической бессоннице, но к тому январю это продолжалось уже слишком долго. Одним из главных моих запросов к врачу было именно желание снова начать спать. Те моменты, когда я подходила к подоконнику и появлялись разные мысли, они во многом были связаны с состоянием сильнейшего истощения и почти полугаллюцинациями от постоянного недосыпа.

Но назначенное лечение мне не помогало. Дозировки, видимо, были довольно небольшими, и мы всё время оставались на связи: я приходила через неделю, через две, через три, через месяц. Врач меняла один препарат на другой, но заметного улучшения не происходило.

Примерно в это же время моя подруга обратилась к другому психиатру. Ей назначили схему лечения, и, несмотря на то что у неё была совсем другая история и другие сложности, я видела, что ей становится лучше. Мы принимали препараты примерно одинаковое количество времени, и я поняла, что хочу получить второе мнение.

Я обратилась к её психиатру. Он не стал сразу ориентироваться на уже поставленный диагноз — сначала спросил, какие препараты я принимаю, подробно собрал анамнез, выслушал мою историю. После разговора длиной около часа он сказал: «Знаете, к сожалению, мне нужно будет увидеться с вами очно. Я не готов сейчас ничего назначать, пока мы не встретимся лично». И это был первый момент, когда я почувствовала, что врач действительно пытается разобраться, а не просто подобрать готовую схему под набор симптомов.

Через два дня я приехала к нему на очную встречу. Мы снова разговаривали около часа, и в конце он сказал: «Знаете, наверное, нам всё-таки нужно встретиться ещё раз. У меня завтра есть окно — давайте увидимся, и я обещаю, что после этого мы уже перейдём к схеме лечения. Мне просто нужно ещё немного с вами поговорить».

На третьей встрече он начал задавать вопросы, которые мне сначала показались очень странными. Не в смысле нелепыми — скорее неожиданными. Я понимала, что это очень конкретные вопросы и что он, видимо, проверяет какие-то свои гипотезы.

Это были вопросы не про то, что я не сплю или про то, что мне приходят мысли о подоконнике. Они были совсем из другой области: например, как я строю дружбу, как реагирую, если человек долго не отвечает на сообщение, что я чувствую в таких ситуациях. Тогда я ещё не понимала, куда он ведёт этот разговор, но было ощущение, что он собирает какую-то более глубокую картину.

В конце этой третьей встречи он сказал: «У меня для тебя две новости. Одна хорошая — я точно знаю, что с тобой. Вторая плохая — это не лечится, потому что это не болезнь».

И тогда он впервые сказал, что у меня пограничное расстройство личности.

В тот момент я знала об этом диагнозе только очень поверхностно. Я слышала о нём в контексте людей, которые открыто рассказывали о своём опыте, например у Карины Истоминой и Тоси Чайкиной. Но это было скорее общее представление, без глубокого понимания, что именно за этим стоит.

К тому времени вокруг психологического просвещения уже было какое-то движение, но ПРЛ всё ещё не был особенно известным или распространённым диагнозом. У меня было только очень поверхностное представление о нём. И всё же в тот момент, когда врач произнёс этот диагноз, во мне как будто что-то разомкнулось. Как будто порвалась какая-то натянутая нить — в хорошем смысле. Мне стало легче. Будто кто-то включил свет в комнате, которая долго была тёмной. Сам факт того, что у происходящего есть название, оказался очень важным. И мне даже понравилась мысль о том, что это не болезнь в привычном понимании.

Врач объяснил мне это так: в отличие от некоторых психических заболеваний, где есть периоды обострения и ремиссии, пограничные черты — это скорее особенности устройства психики, базовые настройки. Это то, с чем человек живёт, и это не отменяет возможности иметь полноценную жизнь.

Он назначил мне схему лечения от депрессии. Если первый психиатр говорил о депрессивном эпизоде средней тяжести, то этот врач оценил моё состояние как тяжёлый депрессивный эпизод. Также он рассказал мне о ПРЛ и о том, что существует специальный вид психотерапии, разработанный для людей с этим диагнозом — диалектико-поведенческая терапия (ДПТ или ДБТ, диалектико-бихевиоральная терапия).

Он вкратце объяснил, что это направление помогает работать с эмоциями, стрессом, отношениями с собой и другими людьми, а также с навыками коммуникации и саморегуляции. Он рассказал мне о единственной на тот момент аккредитованной в России клинике, которая работала по этой методике. И уже в тот же день я написала туда, чтобы попасть на групповую и индивидуальную терапию, которую он мне рекомендовал.

Я начала принимать назначенные препараты. Конечно, никакой магии не произошло — не было такого, что одна таблетка моментально изменила мою жизнь. Но я очень хорошо помню, что уже в тот день впервые за долгое время смогла поспать.

Дальше мы довольно долго и тщательно подбирали лечение: меняли препараты, работали с дозировками, искали ту схему, которая будет подходить именно мне. Примерно через два-три месяца это уже было небо и земля по сравнению с тем состоянием, в котором я находилась. Мы нашли рабочую схему и дальше просто продолжали лечение.

Получается, что за три встречи этот человек сделал для меня несколько очень важных вещей: помог понять, что со мной происходит, объяснил, что это не приговор и не болезнь в привычном смысле, назначил лечение и направил к специалисту, который мог научить меня с этим жить. Я вышла от него очень счастливой. А потом, конечно, первым делом отправилась изучать тему.

До этого мне нравились видео психиатра Кирилла Сычёва — особенно его рассказы о психиатрии и психиатрических больницах. И я нашла у него видео про разницу между ПРЛ и биполярным расстройством. Оно было очень живым, понятным и доступным, и я сразу начала делиться им с близкими.

Я отправила его мужу, подруге, которая в тот момент как раз получала психологическое образование, и сказала, что, возможно, догадывалась о таком варианте диагноза. Рассказала маме и ещё нескольким людям. Но это был не столько процесс принятия диагноза — принятие, кажется, случилось почти сразу. Скорее это был процесс осмысления. Мне было невероятно важно узнать, что то, как я чувствовала себя всю жизнь, как реагировала, как переживала разные события, имеет какое-то объяснение и название.

Начался такой период активного погружения в тему. Мне хотелось найти всё, что существует про ПРЛ: интервью людей с таким диагнозом, исследования, мнения специалистов, разные истории. Мне было интересно разбирать, как этот опыт может проявляться в жизни, в культуре, в литературе, в кино. И через это изучение я как будто заново собирала себя. Раскладывала свои реакции, особенности, травмы, радости и разные события жизни по понятным мне категориям. Это было очень интересно, увлекательно и даже вдохновляюще.

Я уверена, что этот процесс помог бы мне и без антидепрессантов, но вместе — лечение, терапия и понимание того, что со мной происходит — всё это очень сильно мне помогло. А потом в какой-то момент мне просто стало достаточно. Я перестала постоянно искать информацию и говорить об этом. Тема заняла своё место в моей жизни и перестала быть всем моим миром. Потом мне просто надоело об этом постоянно говорить и читать. Это стало пройденным этапом.

В какой-то момент ПРЛ заняло своё место среди других особенностей меня. Ну, например, у меня зелёные глаза, тёмные волосы, ногти определённой формы, курносый нос — и где-то в этом же списке находится моя психика со всеми её особенностями. Не что-то, что определяет меня целиком, а просто одна из характеристик.