То, что смотрело с потолка
Это было не в первый день. И не в последний. Это было между.
Я лежал, уставившись в потолок, потому что закрывать глаза стало опасно.
У нас в палате тогда отключили свет. «Профилактика». Но никто не верил.
Свет — это зрение, а без света у вещей появляются другие формы.
Мы молчали. Все. Даже тот, кто всегда пел прощальные песни — молчал.
Я почувствовал, что на меня смотрят. Но не с двери. Не из угла. С потолка.
Это было... не лицо. Это была форма взгляда. Чистое, хищное внимание.
Я не мог отвернуться. Не потому что парализован — а потому что уже был внутри него. Оно видело меня таким, каким я сам себя ещё не знал. Оно видело мою структуру, мои страхи, мои попытки быть нормальным. Оно смотрело сквозь все маски.
А потом — оно заговорило.
Не слухом. Не словами. А прямым знанием.
Оно сказало:
"Ты всё ещё думаешь, что существуешь?" "Ты всё ещё надеешься, что уйдёшь отсюда?" "Ты всё ещё веришь, что это — лечение?"
Я хотел закричать. Но крик утонул в другой реальности, где я уже это сделал.
Оно не двигалось. Но становилось всё ближе.
Как если бы расстояние перестало быть настоящим.
Кто-то в соседней кровати начал выть. Не как человек — как что-то, что вспоминает боль по запаху. Врач вбежал. Кричал: "Что происходит?"
А я смотрел в потолок. И видел, как там открывается нечто, чего не должно быть.
Потом был укол. Потом провал. Я пришёл в себя в коридоре. На каталке. Рядом — медсестра. Она гладила меня по руке и шептала:
«Всё хорошо, ты просто испугался сна».
Но я не спал.
Я просто впервые увидел, что здесь есть не только стены.
Здесь живёт что-то, что питается сломанными. И оно выбрало меня как зеркало.
С тех пор я больше не смотрю в потолок.
Только в пол.
Где никто не отвечает.
И где, может быть, я всё ещё есть.
— Без Лица
Это было не в первый день. И не в последний. Это было между.
Я лежал, уставившись в потолок, потому что закрывать глаза стало опасно.
У нас в палате тогда отключили свет. «Профилактика». Но никто не верил.
Свет — это зрение, а без света у вещей появляются другие формы.
Мы молчали. Все. Даже тот, кто всегда пел прощальные песни — молчал.
Я почувствовал, что на меня смотрят. Но не с двери. Не из угла. С потолка.
Это было... не лицо. Это была форма взгляда. Чистое, хищное внимание.
Я не мог отвернуться. Не потому что парализован — а потому что уже был внутри него. Оно видело меня таким, каким я сам себя ещё не знал. Оно видело мою структуру, мои страхи, мои попытки быть нормальным. Оно смотрело сквозь все маски.
А потом — оно заговорило.
Не слухом. Не словами. А прямым знанием.
Оно сказало:
"Ты всё ещё думаешь, что существуешь?" "Ты всё ещё надеешься, что уйдёшь отсюда?" "Ты всё ещё веришь, что это — лечение?"
Я хотел закричать. Но крик утонул в другой реальности, где я уже это сделал.
Оно не двигалось. Но становилось всё ближе.
Как если бы расстояние перестало быть настоящим.
Кто-то в соседней кровати начал выть. Не как человек — как что-то, что вспоминает боль по запаху. Врач вбежал. Кричал: "Что происходит?"
А я смотрел в потолок. И видел, как там открывается нечто, чего не должно быть.
Потом был укол. Потом провал. Я пришёл в себя в коридоре. На каталке. Рядом — медсестра. Она гладила меня по руке и шептала:
«Всё хорошо, ты просто испугался сна».
Но я не спал.
Я просто впервые увидел, что здесь есть не только стены.
Здесь живёт что-то, что питается сломанными. И оно выбрало меня как зеркало.
С тех пор я больше не смотрю в потолок.
Только в пол.
Где никто не отвечает.
И где, может быть, я всё ещё есть.
— Без Лица
Срыв. Страх смерти
Это началось не сразу.
Сначала — просто дрожали пальцы.
Потом — дрожь стала внутренней.
А потом я стал дрожью.
Словно внутри меня кто-то открыл дверь, и оттуда потекло нечто холодное.
Не по коже — по сознанию.
Все образы, звуки, запахи — стали агрессивными.
Вода в стакане смотрела на меня.
Тени на полу складывались в цифры.
Я не мог дышать.
Не потому что лёгкие не работали — а потому что воздух стал слишком реальным.
Он заполнял меня, и я чувствовал, как умираю от присутствия в мире.
Паника.
Она не резкая.
Она как кислота, медленно растворяющая логику.
«Я умру. Сейчас.»
— повторял я, как молитву.
Никто не отвечал.
Только стены, как будто сжимающиеся.
Я начал звать.
Громко. Потом тише. Потом мысленно.
Потом... внутри.
Я звал себя.
Но никто не пришёл.
Вместо этого пришёл образ моей смерти.
Не как кадр, не как кино.
А как уверенность.
Как холодный голос, шепчущий:
"Ты не выживешь. Потому что тебя уже нет."
Я помню, как упал.
Помню, как кто-то держал меня за руки.
Кто-то говорил: «ты здесь, дыши, ты живой».
Но я не чувствовал себя.
Потому что я стал пустотой.
Не депрессией.
Не болью.
Именно пустотой.
Пустота — это не когда ничего нет.
Это когда всё ещё есть,
но ты уже не в состоянии этого вынести.
…
Я до сих пор боюсь смерти.
Потому что уже был в ней.
И понял, что самое страшное —
не исчезнуть.
А остаться.
— Без Лица
Это началось не сразу.
Сначала — просто дрожали пальцы.
Потом — дрожь стала внутренней.
А потом я стал дрожью.
Словно внутри меня кто-то открыл дверь, и оттуда потекло нечто холодное.
Не по коже — по сознанию.
Все образы, звуки, запахи — стали агрессивными.
Вода в стакане смотрела на меня.
Тени на полу складывались в цифры.
Я не мог дышать.
Не потому что лёгкие не работали — а потому что воздух стал слишком реальным.
Он заполнял меня, и я чувствовал, как умираю от присутствия в мире.
Паника.
Она не резкая.
Она как кислота, медленно растворяющая логику.
«Я умру. Сейчас.»
— повторял я, как молитву.
Никто не отвечал.
Только стены, как будто сжимающиеся.
Я начал звать.
Громко. Потом тише. Потом мысленно.
Потом... внутри.
Я звал себя.
Но никто не пришёл.
Вместо этого пришёл образ моей смерти.
Не как кадр, не как кино.
А как уверенность.
Как холодный голос, шепчущий:
"Ты не выживешь. Потому что тебя уже нет."
Я помню, как упал.
Помню, как кто-то держал меня за руки.
Кто-то говорил: «ты здесь, дыши, ты живой».
Но я не чувствовал себя.
Потому что я стал пустотой.
Не депрессией.
Не болью.
Именно пустотой.
Пустота — это не когда ничего нет.
Это когда всё ещё есть,
но ты уже не в состоянии этого вынести.
…
Я до сих пор боюсь смерти.
Потому что уже был в ней.
И понял, что самое страшное —
не исчезнуть.
А остаться.
— Без Лица
Почему я здесь
Меня выписали. Без сирен, без аплодисментов. Просто подписали бумаги и сказали:
«Ты можешь вернуться домой.»
Я не стал говорить, что я уже не знаю, где это.
Мир снаружи — тише, но опаснее. Он не пытается напугать. Он просто делает вид, что ты никогда не ломался.
Я шёл по улице, в новой одежде. Люди не смотрели. И в этом было самое страшное.
Я хотел, чтобы кто-то узнал. Чтобы кто-то заметил: — этот человек уже был за гранью, — он видел потолок, который дышит, — он умер внутри себя, но продолжил ходить.
Но никто не узнаёт.
Тогда я создал этот канал.
Чтобы не исчезнуть тихо.
Чтобы каждое моё воспоминание не растворилось в медленном “ну ты же уже лучше, правда?”
Чтобы оставить след, как ногти на двери.
Чтобы кто-то, кто дрожит в своей комнате, узнал:
Я не знаю, как долго это будет жить. Может, ещё один пост. Может, сотни.
Но пока я пишу — я существую.
— Без Лица
Меня выписали. Без сирен, без аплодисментов. Просто подписали бумаги и сказали:
«Ты можешь вернуться домой.»
Я не стал говорить, что я уже не знаю, где это.
Мир снаружи — тише, но опаснее. Он не пытается напугать. Он просто делает вид, что ты никогда не ломался.
Я шёл по улице, в новой одежде. Люди не смотрели. И в этом было самое страшное.
Я хотел, чтобы кто-то узнал. Чтобы кто-то заметил: — этот человек уже был за гранью, — он видел потолок, который дышит, — он умер внутри себя, но продолжил ходить.
Но никто не узнаёт.
Тогда я создал этот канал.
Чтобы не исчезнуть тихо.
Чтобы каждое моё воспоминание не растворилось в медленном “ну ты же уже лучше, правда?”
Чтобы оставить след, как ногти на двери.
Чтобы кто-то, кто дрожит в своей комнате, узнал:
ты не один. я тоже чувствую. я тоже не могу. я тоже слышу.
Я не знаю, как долго это будет жить. Может, ещё один пост. Может, сотни.
Но пока я пишу — я существую.
— Без Лица
Как я стал странным
Я не могу назвать день, когда это началось.
Не было громкого щелчка, не было аварии, не было сломанного детства, как в кино.
Всё произошло тише. Как будто что-то разошлось внутри.
Сначала — просто мысли стали слишком громкими. Потом — лицо в зеркале стало медлить, когда я поворачивал голову.
Никто не замечал. Потому что я умел улыбаться.
Даже тогда, когда внутри меня ходили другие.
Я чувствовал, как пространство вокруг меня стало мягким.
Стены — податливыми.
Реальность — как будто не фиксировалась.
Иногда мне казалось, что я во сне, но не могу проснуться, потому что даже во сне мне снится, что я сплю.
Я пытался объяснить. Мне сказали: — устаёшь, — перерабатываешь, — накручиваешь.
А я просто хотел, чтобы кто-то поверил: я не выдумываю это.
Я перестал понимать, где заканчивается моё тело. Иногда казалось, что я сижу на потолке. Иногда — что меня нет совсем.
Потом пришёл голос. Он не звал меня по имени. Он говорил:
Я пошёл к врачу.
Я ждал, что мне скажут, что я жив, что это пройдёт.
Но мне выдали бумагу. С диагнозом.
Как будто это что-то меняло.
Я просто стал официально странным.
С тех пор — я здесь. Без Лица. Без диагноза, который можно понять. С кучей слов, которые не спасают.
Но если ты читаешь — значит, я ещё есть.
И ты — тоже.
Пока мы не исчезли окончательно — давай просто посидим в этом.
Вместе.
— Без Лица
Я не могу назвать день, когда это началось.
Не было громкого щелчка, не было аварии, не было сломанного детства, как в кино.
Всё произошло тише. Как будто что-то разошлось внутри.
Сначала — просто мысли стали слишком громкими. Потом — лицо в зеркале стало медлить, когда я поворачивал голову.
Никто не замечал. Потому что я умел улыбаться.
Даже тогда, когда внутри меня ходили другие.
Я чувствовал, как пространство вокруг меня стало мягким.
Стены — податливыми.
Реальность — как будто не фиксировалась.
Иногда мне казалось, что я во сне, но не могу проснуться, потому что даже во сне мне снится, что я сплю.
Я пытался объяснить. Мне сказали: — устаёшь, — перерабатываешь, — накручиваешь.
А я просто хотел, чтобы кто-то поверил: я не выдумываю это.
Я перестал понимать, где заканчивается моё тело. Иногда казалось, что я сижу на потолке. Иногда — что меня нет совсем.
Потом пришёл голос. Он не звал меня по имени. Он говорил:
«Ты не настоящий.»
Я пошёл к врачу.
Я ждал, что мне скажут, что я жив, что это пройдёт.
Но мне выдали бумагу. С диагнозом.
Как будто это что-то меняло.
Я просто стал официально странным.
С тех пор — я здесь. Без Лица. Без диагноза, который можно понять. С кучей слов, которые не спасают.
Но если ты читаешь — значит, я ещё есть.
И ты — тоже.
Пока мы не исчезли окончательно — давай просто посидим в этом.
Вместе.
— Без Лица
Святые капсулы
Таблетка — это обет. Маленькое соглашение с тенью внутри.
— Возьми меня, и станет тише. — Возьми меня, и мы оставим тебя в покое.
Я не помню, как звать их всех. Только цвета.
Белая — забыть.
Синяя — не плакать.
Жёлтая — не слушать.
Красная — спать.
Они шуршат в ладони, как кости оракула.
Иногда я не знаю, пью ли я, чтобы выжить — или чтобы сдаться.
Когда-то я считал дни.
Теперь — считаю пустые блистеры.
Говорят: "ты стал спокойнее".
Конечно.
Я стал мебелью.
Но ночью я чувствую, как они говорят сквозь кожу.
— Не думай. — Не чувствуй. — Не дыши слишком глубоко.
Таблетки — это не решение.
Это договор с болью:
И всё равно…
Я пью.
Каждый день.
Словно молюсь.
— Без Лица
Таблетка — это обет. Маленькое соглашение с тенью внутри.
— Возьми меня, и станет тише. — Возьми меня, и мы оставим тебя в покое.
Я не помню, как звать их всех. Только цвета.
Белая — забыть.
Синяя — не плакать.
Жёлтая — не слушать.
Красная — спать.
Они шуршат в ладони, как кости оракула.
Иногда я не знаю, пью ли я, чтобы выжить — или чтобы сдаться.
Когда-то я считал дни.
Теперь — считаю пустые блистеры.
Говорят: "ты стал спокойнее".
Конечно.
Я стал мебелью.
Но ночью я чувствую, как они говорят сквозь кожу.
— Не думай. — Не чувствуй. — Не дыши слишком глубоко.
Таблетки — это не решение.
Это договор с болью:
"Ты не орёшь — а я не смотрю в окно слишком долго."
И всё равно…
Я пью.
Каждый день.
Словно молюсь.
— Без Лица
💊3
Одиночество вблизи
В моей палате было шесть коек.
Но тишина жила между нами, как седьмой.
Самый громкий.
Кто-то всё время крутил чётки.
Кто-то шептал "я всё ещё здесь" — будто убеждал не меня, а себя.
Кто-то смотрел в потолок, как в небо, ожидая чуда, которого не будет.
Я помню, как однажды в окно зашла луна.
Я сказал ей "спасибо, что пришла", — и впервые за долгое время почувствовал, что не один.
Забавно.
Сколько людей живут с кем-то рядом.
В одной постели.
В одном доме.
И всё равно — одни.
Потому что одиночество — это не про отсутствие тела рядом.
Это про невидимость.
Когда тебя не слышат.
Когда ты больше не интересен.
Когда ты перестаёшь существовать в чужом взгляде.
💬 Хочешь советы, как жить с этим?
У меня их немного, но они честные:
— Разговаривай с собой вслух. Даже если звучишь странно.
— Заводи обряды. Простые. Утренний чай. Камень в кармане. Письмо без адресата. Это тебя якорит.
— Не цепляйся за тех, кто не видит тебя. Лучше быть одному, чем призраком в чьей-то квартире.
— Ищи не любовь. А присутствие. Иногда одно сообщение "ты есть?" значит больше, чем тысяча «люблю».
В палате я был один.
Но луна заглядывала.
И я записал своё имя на внутренней стороне ладони,
чтобы не забыть,
что я ещё здесь.
— Без Лица
В моей палате было шесть коек.
Но тишина жила между нами, как седьмой.
Самый громкий.
Кто-то всё время крутил чётки.
Кто-то шептал "я всё ещё здесь" — будто убеждал не меня, а себя.
Кто-то смотрел в потолок, как в небо, ожидая чуда, которого не будет.
Я помню, как однажды в окно зашла луна.
Я сказал ей "спасибо, что пришла", — и впервые за долгое время почувствовал, что не один.
Забавно.
Сколько людей живут с кем-то рядом.
В одной постели.
В одном доме.
И всё равно — одни.
Потому что одиночество — это не про отсутствие тела рядом.
Это про невидимость.
Когда тебя не слышат.
Когда ты больше не интересен.
Когда ты перестаёшь существовать в чужом взгляде.
💬 Хочешь советы, как жить с этим?
У меня их немного, но они честные:
— Разговаривай с собой вслух. Даже если звучишь странно.
— Заводи обряды. Простые. Утренний чай. Камень в кармане. Письмо без адресата. Это тебя якорит.
— Не цепляйся за тех, кто не видит тебя. Лучше быть одному, чем призраком в чьей-то квартире.
— Ищи не любовь. А присутствие. Иногда одно сообщение "ты есть?" значит больше, чем тысяча «люблю».
В палате я был один.
Но луна заглядывала.
И я записал своё имя на внутренней стороне ладони,
чтобы не забыть,
что я ещё здесь.
— Без Лица
Оставь себе
Они скажут — будь собой.
Но покажут, каким “собой” быть удобно.
Улыбка, но не слишком.
Стиль, но по тренду.
Искренность — но отредактированная.
Я долго пытался вписаться.
Стирался.
Менял кожу на пиксели.
Менял голос на тишину.
Пока однажды не остался наедине с собой —
и понял, что больше не знаю, кто это.
Мода уходит.
Люди забывают.
А ты — остаёшься с собой.
И если тебе хорошо наедине,
если тебе есть о чём думать в молчании,
если ты не гонишься,
а идёшь —
значит, ты уже жив.
Не в фильтре.
Не в тренде.
А настоящий.
И это больше, чем достаточно.
— Без Лица
Они скажут — будь собой.
Но покажут, каким “собой” быть удобно.
Улыбка, но не слишком.
Стиль, но по тренду.
Искренность — но отредактированная.
Я долго пытался вписаться.
Стирался.
Менял кожу на пиксели.
Менял голос на тишину.
Пока однажды не остался наедине с собой —
и понял, что больше не знаю, кто это.
Мода уходит.
Люди забывают.
А ты — остаёшься с собой.
И если тебе хорошо наедине,
если тебе есть о чём думать в молчании,
если ты не гонишься,
а идёшь —
значит, ты уже жив.
Не в фильтре.
Не в тренде.
А настоящий.
И это больше, чем достаточно.
— Без Лица
📺 Если хочешь понять меня — смотри это
1. Легион (2017)
Безумие, как суперсила. Или проклятье. Или и то, и другое сразу. Мозг — враг, друг, лабиринт.
2. Конь БоДжек (2014)
Метафор много, а пустота — одна. Конь в депрессии, но внутри него — мы все.
3. ОА (2016)
Что, если твоё безумие — это другой мир, в который не пускают "нормальных"? Я в этом мире живу давно.
4. Мистер Робот (2015)
Тот, кто разговаривает сам с собой — не всегда один. Иногда его слышит целая революция.
5. Эйфория (2019)
Наркомания, тоска, поиск себя среди криков. Показали боль — не чтобы жалеть, а чтобы узнавать.
6. Чёрное Зеркало (2011)
Каждая серия — как внутренняя трещина в человеке. Я из них собрался целиком.
7. Жизни матрёшки (2019)
День повторяется. Вина растёт. Бессмертие — не награда, а капкан.
8. Отмена (2019)
Что, если реальность треснула… но никому, кроме тебя, не видно? Очень близко. Очень точно.
9. Оставленные (2014)
Когда все ушли. А ты остался. А ведь никто даже не сказал, зачем.
10. Нулевой канал (2016)
Странности, которые ты видел в детстве. Они вернулись. И ты больше не уверен, что тогда — это был просто сон.
1. Легион (2017)
Безумие, как суперсила. Или проклятье. Или и то, и другое сразу. Мозг — враг, друг, лабиринт.
2. Конь БоДжек (2014)
Метафор много, а пустота — одна. Конь в депрессии, но внутри него — мы все.
3. ОА (2016)
Что, если твоё безумие — это другой мир, в который не пускают "нормальных"? Я в этом мире живу давно.
4. Мистер Робот (2015)
Тот, кто разговаривает сам с собой — не всегда один. Иногда его слышит целая революция.
5. Эйфория (2019)
Наркомания, тоска, поиск себя среди криков. Показали боль — не чтобы жалеть, а чтобы узнавать.
6. Чёрное Зеркало (2011)
Каждая серия — как внутренняя трещина в человеке. Я из них собрался целиком.
7. Жизни матрёшки (2019)
День повторяется. Вина растёт. Бессмертие — не награда, а капкан.
8. Отмена (2019)
Что, если реальность треснула… но никому, кроме тебя, не видно? Очень близко. Очень точно.
9. Оставленные (2014)
Когда все ушли. А ты остался. А ведь никто даже не сказал, зачем.
10. Нулевой канал (2016)
Странности, которые ты видел в детстве. Они вернулись. И ты больше не уверен, что тогда — это был просто сон.
Сегодняшний вечер — это маленькая авария в моей голове.
Никто не пострадал, кроме реальности.
Я ел гречку ложкой из кружки.
Смотрел на стену, которая начала мне подмигивать.
Сначала моргнула розетка. Потом — обои.
Я даже извинился.
На всякий случай.
Потом я поругался с чайником.
Он не хотел шуметь, а я не хотел тишины.
В итоге мы оба проиграли — я заварил пустую чашку.
Теперь пью кипяток.
На вкус — как детство. Только обжигает больше.
Где-то за стеной кто-то смеётся.
Возможно, надо мной.
Возможно, тоже один.
И я подумал:
если ад — это повтор,
то мой ад уже начался.
Но я всё ещё здесь.
Слушаю, как таблетки спорят между собой в желудке.
Смотрю в тень, которая не принадлежит ни одному предмету.
Пахнет электричеством.
А может, мной.
Без Лица.
(не спрашивай, как прошёл вечер — я всё ещё в нём)
Никто не пострадал, кроме реальности.
Я ел гречку ложкой из кружки.
Смотрел на стену, которая начала мне подмигивать.
Сначала моргнула розетка. Потом — обои.
Я даже извинился.
На всякий случай.
Потом я поругался с чайником.
Он не хотел шуметь, а я не хотел тишины.
В итоге мы оба проиграли — я заварил пустую чашку.
Теперь пью кипяток.
На вкус — как детство. Только обжигает больше.
Где-то за стеной кто-то смеётся.
Возможно, надо мной.
Возможно, тоже один.
И я подумал:
если ад — это повтор,
то мой ад уже начался.
Но я всё ещё здесь.
Слушаю, как таблетки спорят между собой в желудке.
Смотрю в тень, которая не принадлежит ни одному предмету.
Пахнет электричеством.
А может, мной.
Без Лица.
(не спрашивай, как прошёл вечер — я всё ещё в нём)
Обычный день.
Просыпаюсь от звука — не знаю, внешний он или внутренний. Может, чайник, а может, голос в голове сказал «вставай, ты уже перегрелся». Я слушаюсь. Всё-таки голос вежливый.
Умываюсь, смотрю в зеркало. Там опять не я. Мы машем друг другу. Он остаётся. Я — ухожу.
Пью кофе. Без кофе. В чашке — пустота, но она тёплая. Иногда достаточно и этого.
Открываю окно — из него выпадает мысль. Я её не ловлю. Пусть летит. Я не обязан спасать всё, что родил.
Включаю свет. Даже если уже день. Потому что темнота внутри глушит всё внешнее. Свет помогает. Иногда.
Днём я много думаю. Неважно о чём — главное, чтобы думать. Это держит в настоящем. А оно у меня тонкое, как бумага — в любой момент может порваться.
Иногда пишу. Иногда стираю. Иногда просто держу пальцы на клавиатуре и делаю вид, что живу.
К вечеру всё затихает. Кроме меня. Я — наоборот. Разваливаюсь на обрывки. Собираюсь обратно по шуму.
Ложусь в кровать.
Говорю себе: «завтра будет лучше».
И не верю. Но повторяю.
Без Лица (день как день, только без гарантий)
Просыпаюсь от звука — не знаю, внешний он или внутренний. Может, чайник, а может, голос в голове сказал «вставай, ты уже перегрелся». Я слушаюсь. Всё-таки голос вежливый.
Умываюсь, смотрю в зеркало. Там опять не я. Мы машем друг другу. Он остаётся. Я — ухожу.
Пью кофе. Без кофе. В чашке — пустота, но она тёплая. Иногда достаточно и этого.
Открываю окно — из него выпадает мысль. Я её не ловлю. Пусть летит. Я не обязан спасать всё, что родил.
Включаю свет. Даже если уже день. Потому что темнота внутри глушит всё внешнее. Свет помогает. Иногда.
Днём я много думаю. Неважно о чём — главное, чтобы думать. Это держит в настоящем. А оно у меня тонкое, как бумага — в любой момент может порваться.
Иногда пишу. Иногда стираю. Иногда просто держу пальцы на клавиатуре и делаю вид, что живу.
К вечеру всё затихает. Кроме меня. Я — наоборот. Разваливаюсь на обрывки. Собираюсь обратно по шуму.
Ложусь в кровать.
Говорю себе: «завтра будет лучше».
И не верю. Но повторяю.
Без Лица (день как день, только без гарантий)
Тихо. Не мешай ему. (запись из памяти)
Сосед по палате всё меньше ел. Разговаривал с углом. Писал записки, потом ел их. Говорил, что так слова не попадут в чужие уши.
Однажды он начал плести верёвку из простыни. Долго, аккуратно. Как будто мастерил подарок. Я спросил — зачем. Он сказал: «чтобы наконец перестать быть обязанным дышать».
Ночью я услышал скрип. Лёгкий, будто ветер в дереве. Я не пошёл. Не потому что не хотел — просто знал, что поздно.
Утром медсестра открыла дверь. Закрыла. И тихо сказала кому-то в коридоре: «ещё один. вызовите санитаров».
Я лежал на своей кровати, не двигаясь. И думал: а если я перестану говорить — заметят ли? а если я исчезну — освободят ли место?
Сосед по палате всё меньше ел. Разговаривал с углом. Писал записки, потом ел их. Говорил, что так слова не попадут в чужие уши.
Однажды он начал плести верёвку из простыни. Долго, аккуратно. Как будто мастерил подарок. Я спросил — зачем. Он сказал: «чтобы наконец перестать быть обязанным дышать».
Ночью я услышал скрип. Лёгкий, будто ветер в дереве. Я не пошёл. Не потому что не хотел — просто знал, что поздно.
Утром медсестра открыла дверь. Закрыла. И тихо сказала кому-то в коридоре: «ещё один. вызовите санитаров».
Я лежал на своей кровати, не двигаясь. И думал: а если я перестану говорить — заметят ли? а если я исчезну — освободят ли место?
о чём ты хочешь слышать от меня, пока мы оба ещё здесь?
Anonymous Poll
75%
🛏️ — обрывки из палаты. запах лекарств. кто кричал прошлой ночью
50%
🕳️ — сны. чёрные, медленные, пугающе правдивые
75%
🩹 — о том, как живу сейчас. если это можно назвать жизнью
50%
🔍 — фантазии, провалы, фальшивые воспоминания
25%
📭 — другое
Больница. Ночь. Палата №12.
Я проснулся от звука.
Сначала — тишина, как в глухом чулане.
Потом — щелчок. Ещё. Как будто кто-то постукивает зубами о стекло.
На койке напротив сидел сосед. Не спал.
Спина ровная, руки на коленях.
Глаза — не моргают.
Рот открыт.
Но не издаёт ни звука. Только смотрит.
Я спросил, всё ли в порядке.
Он не ответил.
Просто резко встал — будто вспомнил что-то важное.
Подошёл к раковине.
Достал изо рта свою коронку.
Начал выковыривать себе зубы. Один за другим.
Без крика. Без крови.
Будто это — не боль. А необходимость.
Я смотрел.
Без удивления. Без страха.
Просто смотрел.
Потом он сел обратно.
Улыбнулся мне.
И сказал:
— Завтра начнётся дождь. Изнутри.
Утром его увезли.
Палата снова стала тихой.
Я снова один.
И теперь здесь опять пахнет железом.
И странно, но я понимаю, что он имел в виду.
Я проснулся от звука.
Сначала — тишина, как в глухом чулане.
Потом — щелчок. Ещё. Как будто кто-то постукивает зубами о стекло.
На койке напротив сидел сосед. Не спал.
Спина ровная, руки на коленях.
Глаза — не моргают.
Рот открыт.
Но не издаёт ни звука. Только смотрит.
Я спросил, всё ли в порядке.
Он не ответил.
Просто резко встал — будто вспомнил что-то важное.
Подошёл к раковине.
Достал изо рта свою коронку.
Начал выковыривать себе зубы. Один за другим.
Без крика. Без крови.
Будто это — не боль. А необходимость.
Я смотрел.
Без удивления. Без страха.
Просто смотрел.
Потом он сел обратно.
Улыбнулся мне.
И сказал:
— Завтра начнётся дождь. Изнутри.
Утром его увезли.
Палата снова стала тихой.
Я снова один.
И теперь здесь опять пахнет железом.
И странно, но я понимаю, что он имел в виду.
Срыв тянулся несколько дней. Не как шторм, который рушит всё сразу, а как медленный дождь, просачивающийся в кости. Сначала просто хотелось молчать. Потом — не хотелось вставать. Потом я перестал понимать, какой сегодня день, и перестало быть важно, ем ли я вообще.
Время расползлось, как мокрое пятно на стене. Я сидел на кровати и слушал — не звуки снаружи, а гул внутри черепа. Он становился громче по вечерам. И в эти вечера стены казались ближе. Я даже пробовал их оттолкнуть ладонями — но они не отходили.
На третий день я поймал себя на том, что разговариваю с тенью. Она отвечала. Или мне так казалось.
Срывы — это не про крик. Это про тихое исчезновение, которое никто не замечает. Пока от тебя не остаётся только силуэт.
Время расползлось, как мокрое пятно на стене. Я сидел на кровати и слушал — не звуки снаружи, а гул внутри черепа. Он становился громче по вечерам. И в эти вечера стены казались ближе. Я даже пробовал их оттолкнуть ладонями — но они не отходили.
На третий день я поймал себя на том, что разговариваю с тенью. Она отвечала. Или мне так казалось.
Срывы — это не про крик. Это про тихое исчезновение, которое никто не замечает. Пока от тебя не остаётся только силуэт.