Какие мысли были у вас о русских в 60-е, 70-е и 80-е — то есть в самый разгар Холодной войны, в детские, студенческие и юношеские годы соответственно?

Я был очень, очень маленьким, когда случился Кубинский кризис, и поэтому ничего про него не помню — но могу сказать, что вся Америка после этого боялась русских просто неимоверно. У нас в Техасе, например, люди стали массово строить бомбоубежища прямо у себя во дворах. В школе у нас было упражнение «Пригнись и накройся», такая своеобразная имитация действий детей в случае ядерной атаки — прямо посреди урока вдруг звучала сирена, и мы должны были тут же забраться под свои парты. Причем отрабатывать это упражнение приходилось буквально каждый день — можете себе такое представить? Короче, мы были ненормальными.

Утром (11 сентября 2001 года) его разбудил взрыв. Потом, пока Басински отрывался от подушки, прогремел второй. Поднявшись на крышу своего дома, он увидел своими глазами картину, на которую вместе с ним смотрел весь мир. На другом берегу, прямо на Манхэттене, горел Всемирный торговый центр.

Он смотрел на пылающие, исчезающие в облаке дыма небоскребы глазами человека не испуганного, а завороженного — не грандиозностью зрелища, не масштабом трагедии, не ощущением боли, а тем, что ему просто все вдруг стало ясно.

Еще в июле, разбирая свои пленки, Басински наткнулся на пять часов музыки, о существовании которой вообще не помнил. Сыгранная на давно вышедшем из моды протосинтезаторе Меллотрон, она была медитативной, печальной и предельно статичной. Ужасное состояние пленок, на которые музыка была записана, придавало ей редкое обаяние явственного разрушения звука.

11 сентября, стоя на крыше и всматриваясь в происходящее на другом берегу Гудзона, Басински понял, что он должен ее издать.